Страница 115 из 135
Ибо уже в самом начале супружества… виновник всякого преступления предчувствовал, что станете вы убийцами его, и ни по каким иным причинам он не пытался то поначалу разжечь ссору между вами, то позднее посеять семена разногласий, но для того, чтобы он, Дьявол, смог разделить тех, кто объединился против него и желал жить в любви Христовой.
Идея супружеского согласия как христианского достижения соответствует и позиции христианских традиционалистов, о которой говорилось ранее.
Женщина в браке сталкивается с дополнительными сложностями. Если супружеские узы нарушены и супруги обращаются с жалобой к небесному суду, именно жена оказывается в невыгодном положении, ибо она несет ответственность за поддержание согласия. Но и выгодным ее положение носительницы добродетели тоже может быть:
Покажи… как кропотлива ты в служении милосердию, как благопристойна в своем повиновении приказам, и, связанный подобными суждениями, [твой муж] он, быть может, отринет собственную правоту и примет всецело твою волю как божественный образец, и будет трепетать от твоего неудовольствия, словно совершил святотатство.
Но если видимость супружеского единства нарушена, ответственность за это понесет жена:
Будешь благословлена, если, стоя в тот день [суда] перед трибуналом Христа, сможешь сказать: «Вот, Господи, человек, которого Ты назначил моим мужем: я вела его с такой покорностью, что он ни разу не воспротивился моей воле…» Как богомерзко, как горько будет, если, не приведи Господь, он, сам связанный узами различных грехов, пожалуется Судье: «Женщина, что дал Ты мне, сама же и вынудила меня поддаться духу ярости и гнева, и привела меня к греху своим извечным презрением. Из-за нее я впал в преступление… ее ничтожность привела к этому греху, ее высокомерие привело к тому».
По сути, мы все еще на территории языка морали, женского влияния и
sōphrosynē
, самоконтроля. Отличается лишь резкое недоверие к притязаниям и обвинениям, по которым и определяются статус и идентичность. Система пала, и злоупотребления, с которыми теперь сталкивалась женщина, могли ввести в заблуждение даже самых искренних христиан, если она не была должным образом обучена толкованию Писания:
Ибо так имя порока примыкает ко всякой добродетели, что верная зовется праздношатающейся, а неверная – утонченной. И вот уже пороки встают на место добродетели в разуме человеческом, и непросвещенная простота судит о том, что ублажает смертных, как о достойном следования.
Поддаться соблазну подобной семантической борьбы – значит угодить в капкан. Христианка не извлечет выгоды из того, что ее втягивают в соревнование по присвоению имен. Но другие будут дразнить ее в надежде втянуть в эту бесплодную затею самоутверждения:
Отчего подвергаешь себя упрекам смертных и презрению толпы? …Почему воздерживаешься от высказываний, когда тебя, уверенную в собственной невинности, обвиняют, так что кажется, будто и ты подтверждаешь обвинение, которое тобою не разоблачено?
Единственный безопасный ответ – не отвечать вовсе. Но в рамках повествования необходимо дать ответ, поскольку моральное превосходство позиции автора должно быть окончательно доказано. Таким образом,
Liber
допускает абсурдность формулировки рекомендуемого отсутствия ответа в пересказываемом диалоге. Вот что должна ответить читательница своим соперницам, подвергающим ее ложным насмешкам:
Человек, бегущий от линии мечей, что преследуют его, не имеет времени для промедлений и размышлений об оскорблениях… и если потребуется возмездие, то не на поле, где бушуют мечи, будут составлены протоколы и вызваны свидетели. На поле битвы пусть умолкнут слова: я сохраню терпение… именно терпение обеспечит мне безопасность в городе: пусть оно будет моим представителем в присутствии Короля.
И в этом – суть проблемы христианской идентичности. Христианин
обязан
ответить своим критикам, пусть только для того, чтобы сказать, что их насмешки не заслуживают ответа. Отказ от ответа, в свою очередь, становится триумфом социолингвистического подхода: вместо того чтобы принять обвинения, выдвинутые ее оппонентом, праведная матрона обвиняет своего обвинителя в разжигании соперничества, сами условия которого свидетельствуют о незнании обвинителем благородных идеалов христианской общины.
Мы уже наблюдали, как автор
Liber
призывает читательницу воспринимать равнодушно насмешки, одновременно удовлетворяя таким образом злорадство от собственного морального превосходства. Противоположный парадокс скрыт в призыве к читательнице совершенствовать беспристрастную речь (
puritatis index loquella
), речь без всякой риторической стратегии, несмотря на то что читательница вообще-то владеет навыком защиты, живя в среде, заряженной потребностью в самопродвижении.
Если проследить происхождение идеи «беспристрастной речи» до самых корней в классической и эллинистической моральной философии, ее социальная функция прояснится. В нашей литературе читателю рекомендуется культивировать модель самопрезентации, свободную от ограничений и искажений, связанных с корыстным позиционированием, при этом та же нейтральная рамка утверждается и для взаимодействия между автором и читателем. Если требование беспристрастной речи противопоставляет собственную речь заинтересованной речи равных, то предлагать беспристрастную речь религиозным последователям или литературному покровителю – значит предлагать программу морального возвышения ради их же блага и предполагать, что на свой совет – устный или письменный – можно полагаться как на морально обоснованный.
Здесь мы видим связь с древним дискурсом о
parrhēsia
, откровенной речи. Дэвид Констан охарактеризовал сдвиг в значении этого термина от классического к эллинистическому периоду как переход от свободы слова классических граждан к морально утвержденной честности или искренности эллинистической дружбы, противоположной лицемерию корыстного льстеца
15
[Konstan D. Frankness, Flattery, and Friendship // Paper at a