Страница 114 из 135
Мы отдалились от дискуссии о браке и приблизились к самой сути монашеского дискурса и монашеского мышления с их характерным недоверием к мирскому успеху и мастерству, когда те оказывались обращены против благополучия общины или против хрупкой отваги ее членов. Разумеется, обсуждаемые общины не идентичны, однако преемственность подхода свидетельствует о том, что монашеская и светская литература часто создавалась одними и теми же авторами и представляла собой один и тот же уровень религиозной проницательности.
Литературный жанр интересным образом используется для формирования восприятия социальной реальности в
Liber ad Gregoriam
.
Liber
встраивает аллегорический диалог, где пороки и добродетели соперничают друг с другом за право на душу читателя, в нарративную рамку, в которой уже происходит диалог между рассказчиком – он обращается к читателю во втором лице – и читателем, при этом последний может возразить автору. Использование прямой речи в рамках повествования всецело соответствует рекомендованным техникам живой ораторской речи, как их определили Квинтилиан и другие. И вот эта прямая речь образует вместе с формальной
altercatio
, происходящей между пороками и добродетелями, особенно насыщенное сочетание. Цель его – усугубить ощущение опасности, которую представляет для христианской духовности конкуренция, особенно конкуренция за право на идентичность.
В основном
Liber
написана во втором лице, в форме совета отдельному читателю, аллегорический диалог же – когда рассказчик переходит к описанию духовной борьбы, а затем к передаче слов оппонентов – от второго лица к третьему и первому. Прямая же речь переходит от первого лица ко второму, когда собеседники переключают свое внимание с себя на оппонента, то есть с защиты на агрессивную риторику.
Чтобы еще более усложнить дело, обращение к читателю во втором лице («Дорогое дитя, не бойся мимолетной печали») часто прерывается возмущением воображаемых ораторов («Ты услышишь, что они единодушно отвечают на твой вопрос так»), опять же, как и в аллегорическом диалоге, переходя от первого лица ко второму. Такие прерывания часто иллюстрируют, как именно интерпретирует злопыхатель стремление адресата взращивать в себе христианскую добродетель, после чего автор дает совет, как поставить такого критика на место.
Речи от первого лица, как правило, делятся на три категории: самоутверждающие (как ответы, предлагаемые воинственному собеседнику), дружеские советы читателю – подсказки от духовно преуспевших людей; и речи, фиксирующие раскаяние и покаяние тех, кто впал в заблуждение. В каждом из случаев повествование от первого лица предлагает оценку (положительную или отрицательную) духовных достижений человека. Эти возгласы вторят витиеватым выражениям пороков в аллегорическом диалоге и усиливают их; в итоге построение диалога в контексте самоутверждающих декламаций дает понять: критики читателя должны быть поняты как выразители этих самых пороков.
Эта полифония отражает идеологический контекст, в котором находилась римская
matrona
. И хотя считается, что каждый человек ответственен за свой духовный успех или неудачу, а в некоторой степени и за достижения окружающих, все же то, чем этот успех или неудача определены, – вопрос дискуссионный. Голоса
Liber
участвуют в словно бы бесконечной литургии интерпретаций: их носители то оправдывают собственное поведение, то дистанцируются от него (как в случае раскаявшихся грешников), то пытаются оценить поступки друг друга, часто с целью представить чужие действия в невыгодном свете.
Такое разнообразие противоречивых точек зрения может сбить с толку. Соперники
matrona
вполне могли быть заинтересованы в том, чтобы повлиять на ее самооценку – с тем, чтобы нанести ей урон. Таким образом, адекватное восприятие духовного прогресса было важно для
matrona
в той же мере, что и для монаха.
Обратившись к тексту
Liber ad Gregoriam
, мы увидим, что, выстроив само руководство в виде калейдоскопа противоречивых мнений, автор побуждает читателя осознать опасность духовной дезориентации. В открывающей части
Liber
рассказывается о риске, грозящем христианке, которая не уверена в своем призвании и может поддаться унынию: «Итак, я не хочу, чтобы ты думала, будто печаль может низвергнуть тебя, если ты примешь ее как нечто коренящееся в милосердии; но кто бы ни наслал ее на тебя, она – от дьявола». Первостепенная угроза – интеракции с другими людьми, которые подрывают ее чувство христианского призвания. В
Liber
другие христианки представлены вовсе не как соратницы или доброжелательные товарки, но как мирские злонамеренные соперницы, стремящиеся обесценить христианские деяния читательницы. Для автора
Liber
христианская идентичность – это вопрос установления взаимного диалога, в котором один христианин оценивает религиозную идентичность, предложенную другим.
Наиболее очевидно это, пожалуй, в аллегорическом диалоге, где духовная тревога предстает в виде опасных человеческих речений, вплоть до тождества оных с реальными грехами. Искушение аллегорически появляется в обличье аристократки, дочери дьявола, которая соперничает с читательницей во время судебного процесса в небесном судилище. Когда читательница сталкивается с Искушением, она призвана вспомнить, что если Искушение – дочь Дьявола, то она сама – дочь Бога.
…защищай благородство своего рода, и, если дочь Дьявола, которая, без сомнения, пребывает во всяком удовольствии от греха и во всякой возможности для преступления, попытается тебя одолеть, протестуй, говоря, что ты, дочь Верховного Короля, была незаконно опозорена дочерью пленного варвара. Протестуй энергично и беспощадно: воспользуйся положением своим благородным, истребуй для себя право властвования; приведи апостолов-заступников, предоставь армию мучеников в белых одеждах.
Противостоять искушению – показать свою дочернюю верность небесной семье.
Брачные отношения и сами могут стать площадкой изнуряющего соперничества. И Дьявол готов подпитывать эгоизм именно по причине той духовной силы, которую дает супружеская гармония. Получается, что брак вовсе не заведомый провал, но смелый жест неповиновения, требующий повышенной бдительности против сетей Дьявола.