Страница 101 из 135
Претекстат был верховным жрецом весталок при жизни, и обмен статуями между Целией Конкордией и Паулиной намекает на их связь в этой общей набожности девственницы и замужней женщины. Из письма близкого соратника Претекстата, Квинта Аврелия Симмаха, мы узнаем, что коллегия понтификов, управлявшая культом (членом которой он был), одобрила установку статуи, хотя некоторые опасались, что такой жест весталок, сделанный независимо от сената, будет противоречить традиции. Симмах соглашается с этим, добавляя: «Но я молчал, дабы нечто повторенное соперникам культа не обидело позднее тех, кто предлагал нововведение»
16
[Symmachus. Epistula 2.36.3.]
. Целия Конкордия воспринималась как религиозный новатор, что позволяет предположить, что угроза, исходившая от христианства в те годы, вполне могла разделить сенаторский класс. Некоторые, даже в таком традиционалистском ордене, как орден весталок, предпочитали религиозные эксперименты, другие же опасались, что любое нарушение традиции сыграет на руку христианам.
Однако, когда материальные знаки духовного союза Паулины с ее почитаемым мужем вызвали осуждение, исходило оно совершенно с другой стороны. По случайности в одном из писем Иеронима сохранилась оскорбительная аллюзия на то, что, по-видимому, является стихотворением Паулины к Претекстату. Вскоре после смерти Претекстата в 384 году Иероним пишет в 23‑м письме к Марцелле:
Какая перемена положения! Тот, кто за немного дней назад касался вершины всех достоинств, кто, как торжествуя победу над врагами, входил в капитолий, кого с рукоплесканием и топаньем принял народ римский, кончиною кого был потрясен весь город, – тот самый теперь обнаженный и беспомощный находится не в млечном дворце неба, как воображает несчастная жена, но среди тьмы и смрада
17
[Творения блаженного Иеронима Стридонского. С. 147.]
.
Мы видим, как Иероним пытается охладить чувства Марцеллы к одному из представителей сенаторской аристократии, к которому она должна была проявлять куда большую лояльность, чем Иерониму и его соратникам. Интерпретируя гиперболическое обращение Паулины к небесным вратам – когда она помещает Претекстата в «млечный дворец неба», – он высмеивает не только религиозного конкурента, но, как это часто бывает, и человека на более высокой должности.
Нападки Иеронима на брак как на неизбежное зло и его же нападки на Паулину, вероятно, были связаны. Быть может, общественный престиж в качестве жрицы и супруги великого Претекстата вызвал гнев Иеронима ровно потому, что одной из привлекательных черт христианского аскетизма было внимание к духовному росту женщин и их религиозной деятельности
18
[Consolino F. Modelli di comportamento. Р. 284.]
. Безусловно, одухотворенный образ супружеских уз был препятствием для такого автора, как Иероним, в его стремлении убедить аристократок отказаться от брака, подобного браку Паулины. Однако нет оснований полагать, что аскетические взгляды Иеронима (или его язвительное отношение) считались нормой среди христиан. Инстинктивной реакцией такой женщины, как Марцелла, вполне могло быть отвращение к вульгарности Иеронима.
И все же Иероним не был одинок в своем враждебном отношении к Претекстату, Паулине и им подобным. Было высказано предположение, что анонимное латинское стихотворение начала V века, известное как
Carmen contra paganos
(«Поэма против язычников»), было написано с целью атаковать пару
19
[Cracco Ruggini L. Il paganesimo romano tra religione e politica (384–394 d.C.): per una reinterpretazione del Carmen contra paganos. Rome, 1979.]
. Действие стихотворения разворачивается в Риме, после смерти любимого всеми префекта. Личности префекта, ставшего центральной сатирической фигурой поэмы, уделено немало внимания, однако в наши цели не входит ее исчерпывающий анализ. Исходя из того, что стелла Претекстата воспевает идеал супружеских отношений, религиозный подтекст которых был признан сенаторским сословием, в
Carmen
можно увидеть отклик на жанр восхваления умерших супругов, если вообще не отклик конкретно на эту надпись.
И ответ этот совсем не лицеприятен. Поэма груба по своему языку и подаче и, похоже, нацелена на то, чтобы вызвать отвращение к умершему префекту. В открывающих строках сразу происходит нападение на сенаторов; используются образы сексуальной нечистоты и похоти – то есть именно того, от чего брак должен защищать публичного человека. Затем автор поэмы переходит от сатиры на общественных деятелей к оскорблениям в адрес самих богов: «нечестивых… сестра – что супруга у брата» (строка 4). Тринадцатистрочная тирада против Юпитера, отца богов, не заставляет себя ждать. Если мы вспомним, как ласково описал Ахилл Таций фреску с изображением Зевса и Европы, то будем удивлены подобной степенью отвращения. Акцент сделан на прелюбодеяниях и скотоложестве: «Сраженный любовию к Леде, ваш этот Юпитер… как бык мычал прелюбодей… Коль по нраву вам эти чудесы, то ничто не стыдливо, что „свято“!»
20
[Перевод цит. по: Carmen contra paganos («Поэма против язычников») / Пер. подгот. А. Ведешкин, А. А. Сочилин // Научные ведомости. 2016. № 8. C. 25.]
Когда главный объект поэмы, почивший префект, напоминающий Претекстата, появляется в 25‑й строке, повод для унижения Юпитера становится очевиден: «Христианское мнение, что даже мучительная смерть
praefectus
не была адекватной расплатой за его злодеяния, противопоставляется заблуждению язычников, что их чемпион после смерти был „похищен“ на трон Юпитера, то есть на небеса». Следуя логике стихотворения, судьба префекта, ложно полагавшего, что он доберется до трона Юпитера, вдвойне ужасна, если и сам Юпитер утратил свою священную власть. Это обращение к спорной судьбе префекта после его смерти напоминает о 23‑м письме Иеронима, в котором великий язычник был осужден на «тьму и смрад». В 87–88‑й строках
Carmen
задается вопросом: «Что тебе покровительство Пафы-богини, что Юноны – владычицы брака? И [что] старый Сатурн даровать смог „святому“?» Вполне уместно включение в список богов, чьи силы высмеиваются в этом пассаже, и Пафийской Венеры, и Юноны – покровительницы брака.
Наконец, последние восемь строк стихотворения (115–122) кажутся прямым отголоском эпитафии Паулины (или любой другой), что, насколько мне известно, ранее не обсуждалось в дискуссии о личности префекта, подвергнутого резкой критике в
Carmen
. Эти строки можно привести целиком: