Страница 102 из 135
Чудесы все, что в храмах есть, ты преклоненный почитал. Алтари наполняет руками своими супруга [твоя] дарами, ячменной мукой, и на храма пороге вышним хвастливо сулит – готовится богам и богиням обеты исполнить. Стремясь колдовскими заклятиями Ахеронт всколебать, лишь на заклание в Тартар несчастного ввергла. Перестань! После водянки такой слезы лить по супругу, который чаять спасения желал от лациарского Йова
*
[Ранее в тексте Юпитера.]
!
21
[Там же. C. 38.]
Образ жены, что просит у алтарей, угрожает богам и произносит заклинания, кажется пародией на слова Паулины «Ты, о супруг, научив меня благу, жребию чистоты и целомудрия, освободил от смерти»
22
[Перевод цит. по: Петрова М. С. О супружеских отношениях. С. 49.]
.
Так же и заключительная идея поэмы – «После водянки такой слезы лить по супругу» – кажется гротескным ответом на стихотворение Паулины, которое превращается из хроники достижений Претекстата в заунывное: «Теперь, когда все это отнято, я, твоя жена, изнываю в печали, была бы я счастлива, если бы боги даровали мне мужа» (строки 38–40). И все же Паулина стремится оставаться в надлежащих рамках, она полна решимости и преданности порядку (цитируемая фраза продолжается словами «[меня] пережившего; но даже и так я счастлива, / поскольку твоя я есть, была и скоро буду после смерти»),
Carmen
же, напротив, показывает, что все в поведении скорбящей вдовы настолько далеко от порядка и приличия, насколько это только возможно. И это было вполне логично, если автор
Carmen
стремился унизить пару, которая была провозглашена образцом достоинства, умеренности и приличия; финальная сцена вызывает дополнительный резонанс с темой похотливых излишеств, сопутствующей префекту на протяжении всей поэмы.
Это навязчивое стремление
Carmen
вызвать отвращение и должно привлечь наше внимание. Однако не стоит поддаваться искушению и принимать точку зрения Иеронима и
Carmen
по данному вопросу как типично христианскую. Я бы сказала, что резкость, с которой в этих двух источниках выражено неуважение к опечаленной вдове префекта, важна как таковая. Подобную интонацию нельзя с уверенностью назвать характерной христианской реакцией на язычество – скорее ее следует понимать как неоднозначное высказывание, с которым далеко не все единоверцы согласились бы. В конце концов, у христианских префектов и консулов тоже были вдовствующие жены. В данном случае, как, вероятно, и во многих других, выпады Иеронима должны были казаться умеренным христианам граничащими с той извращенностью, которую описывает
Carmen
*
[Такая брань казалась бы особенно неуместной в случае, если Мартиндейл и Джонс правы в своих догадках о том, что Павла и Евстохия были родственницами Претекстата по браку. Они определяют Претекстату, жену Юлия Феста Гиметия (который, будучи братом Юлия Токсотия, приходился Павле деверем и дядей Евстохии), родственницей, возможно, сестрой Веттия Агория Претекстата (PLRB 1.721). В Послании Иеронима 107.5 (CSEL 55.296) она представлена как язычница, пытающаяся заинтересовать девушку красивыми нарядами.]
.
Описанный момент может быть проиллюстрирован эпитафией христианина Секста Петрония Проба (деда Аниции Деметрии), умершего после 388 года. Надпись на его мавзолее в соборе Святого Петра сочетает в себе элементы риторики поздней Античности и специфической христианской риторики: «Твой бестревожный путь пролегает чрез просторы непорочных небес; как имя твое славило честность, так звучит она и в характере твоем; омытый в Иордане, ты теперь Проб [праведный], лучше, чем прежде»
23
[CIL 6.1756, tr. См. также: Croke B., Harries J. Religious Conflict in Fourth-Century Rome; A Documentary Study. Sydney, 1982. P. 117.]
. Более значимо для нас заключение. Здесь мы видим, как христианская вдова Проба показана в соответствии с теми же традициями, которым следовала ее языческая современница Паулина:
Далеко тебе, Рим, от мысли, что Проб за деяния все свои должен погибнуть; жив он во владениях звездных; друг добродетели, веры, долга и чести; не скупившийся перед другими, самого себя не щадивший. Проба же, лучшая из жен, обрела утешение во времена столь великого горя в том, что урна соединит их как равных. Счастлива, увы, слишком счастлива была она, соединившись с этим достойным человеком при жизни, и достойна она той же могилы (
CIL
6.1756).
Еще одно посвящение, на сей раз уже овдовевшей Пробе от ее сыновей, эхом вторит стихотворению Паулины в его определении чести и в том, как в нем поданы ее отношения с семейством:
Аниции Фальтонии Пробе, украшающей Амниев, Пинциев и Анициев; жене консула, дочери консула и матери консулов. Аниций Пробий, консул ординарий, и Аниций Проб, v[ir] c[larissimus], кандидат в квесторы, сыны, обязанные материнским заслугам, посвятили [ей это] (
ILS
1269, 5 и далее).
Таким образом, выпады Иеронима и автора
Carmen
должны быть рассмотрены вовсе не как типичная христианская критика идеализированного римского брака, но как стремление подорвать гражданскую традицию, близкую сердцам как христиан, так и язычников из правящих классов. Все они могут быть – и наверняка были – истолкованы как нечто вызывающее отвращение к сохранению ценностей культуры, общей для язычников и христиан, в частности к общему пониманию умеренности и приличия. Если современные исследователи и считают, что такая неприязнь к гражданской традиции была распространена среди всех христиан, то только благодаря успехам ее сторонников в обеспечении передачи исторической памяти.