Страница 7 из 110
Посидеть на дорожку
Первым из солнечной сытой деревни приезжал дед – на неделю в конце мая. Потом бабушка. По этому поводу мама затеяла на кухне перестановку. Я ленился и накликал скандал, весь час, пока ворочал шкафы, мы ругались. К ночи удалось заполнить пустой угол, а у окна втиснуть новое кресло – маленькая победа, когда живешь в однушке.
Утром, прежде чем ехать на вокзал за дедом, мама обыскалась своего тапка:
– Ноги у него, что ли, выросли?
А я смотрел на дверцу шкафа, где серебрилась мишура: с января не убрали. Новогодние искры навевали мысли о заснеженной деревне, хоть я напрочь забыл ее. Ребенком провел там январь, но деревенскую зиму из памяти вымело, осталось только лето – жаркое, жирное. А зимой, мама уверяла, снег заваливал входную дверь наполовину и выше. И что тогда? Траншеи копать?
На перроне мы углядели деда издали: в кепке, румяный, ноги колесом, будто полжизни провел в седле. Обнялись. Он раскраснелся, пустил слезу, с боем я отобрал у него чемодан, мама взяла сумки. Пока шли вдоль поезда, дед любовался сводом купола: тусклое стекло скрыло небо, но свет сочился – особый, вокзальный, с запахом мазута. А на выходе продавали чебуреки, пахло жареным маслом, мама уверяла, что его днями не меняют, и называла «машинным». Почуяв его аромат, дед сбавил шаг и встал в конец очереди.
В селе работа по хозяйству удручала деда. Каждое утро бабушка уговорами поднимала его на ноги и каждый вечер с боями загоняла в дом. Охотно он ходил лишь на работу в клуб, преображался – намытый, одетый с иголочки. Деда любили. Киномехаников всегда любят.
Фото его не сходило с Доски почета, но это скорее про закрытый вовремя план – про конкретную сумму, сданную по итогу месяца в районную кассу. И дед делал эту сумму с горкой. Бобины привозил рейсовый автобус. По износу пленки уже было ясно – хорошее кино или так, и деду наперед везли лучшее. Все рейсовые водители были у него в приятелях, всем он доплачивал – особенно за индийские фильмы. Если утром «Индия» попадала деду в руки, вечером клуб был битком.
Бабушку удалось оформить кассиром, для мамы в первом ряду всегда держали место. «Белые люди», – как-то услышала она в спину, пока протискивалась к своему стулу, и постеснялась обернуться. Бабушка успокоила: «Пусть завидуют». После уроков, покормив птицу и прополов грядки, мама училась клеить пленку и выводить завитки на буквах афиш. Бабушка белила в кинорубке стены, и все было хорошо, пока Толик – родной мамин брат – не угодил на два года в тюрьму… пока дед не стал попивать.
Толику было шестнадцать, провожали друга в армию. Выпили, подрались и сверх того с дружком отняли у побитого рубль сорок. Мятая желтая бумажка и пара монет решили судьбу Толика.
Знакомый участковый успокоил: за такое сажать – тюрем не хватит. Но суд учинили прямиком в сельском клубе, где вечерами дед крутил кино: вход бесплатный, зритель прикормлен. Когда об этом стало известно, дед и бабушка поняли: суд будет показательный. Из райцентра прибыли партийный работник и профсоюзный. В защиту выступала школьная завуч. Документы обвинения лежали на столе, крытом скатертью, – в том числе и бумага о «неблагополучной семье»… нашлась и такая – интриг в деревне хватало.
Из клуба Толика увезли на два года, чего не ждали даже с учетом показательного суда. После он рассказывал, что по пути в колонию их всех – обритых, «неблагополучных» – кормили селедкой и не давали пить; кажется, такое уже было в истории.
Дед запросто мог хлебнуть спирта, чем приводил бабушку в ужас. Когда к концу лета дед гнал самогон, бабушка ходила вокруг тучей, а я с восторгом наблюдал, как чистая пахучая слеза капает сквозь марлю и как над ложечкой качается синее пламя.
Самогон был излишком – побочным продуктом, необязательным. На каждом огороде тянулась полоса виноградника. Иные сорта покрывали живым куполом двор от калитки до дома – это еще пара соток. Вина в погребах набиралось до трех тонн – смотря какой год да по умению выхаживать урожай. И вопреки этому в любой деревенский магазин исправно везли дешевый портвейн и водку.
В таких магазинах дед и отоваривался и нес свои пол-литра в кинорубку. Дома лишь под крики бабушки ему доставался стаканчик, ключ от погреба она носила в кармане. А стоило принять лишнего, и бабушка наказывала деда, не выходила работать в клуб на кассу.
Зимой в один из таких вечеров, наказанный, он провел сеанс и, наверное, добавил с тоски – разомлел, а по пути домой поскользнулся, сполз в канаву, барахтался, как жук на спине, не мог встать. Луна глядела на деда белым глазом. Чутье заставило бабушку одеться, пойти навстречу – когда нашла, он уже хрипел: обмерз, нажил радикулит.
При этом пьянство деда видели только родные. Стоило кому в деревне узнать, что он попивает, – искренне удивлялись.
В нашей городской ванной дед провел не меньше часа. Мама достала капусту, которую сквасила к его приезду, разложила по тарелкам тушеного мяса. Дед украсил стол бутылью розового вина, достал сала в тряпочке, банку солений – запахло чесноком, лавровым листом, укропом.
В этой первой, самой теплой беседе мама хотела сманить деда переехать в город, а после вместе с ним уговорить и бабушку. Лечить их тут, приглядывать за ними было бы куда проще – одна дорога в деревню отнимала двое суток. Пару попыток мама уже делала, но предложение переехать было обидным, да вдобавок: «А если не приживемся?» – этот козырь бабушки мама ничем не могла покрыть. И сегодня разговор с дедом не заладился, не откликался дед: «Потом, Лариса, потом» – и рукой провернет, будто крутит ручку проектора.
За чаем выяснилось, что пропало ситечко. Утром я его видел на носике чайника – блестело под солнцем, как мишура на углу шкафа. Теперь блестел только носик чайника. Все ящики мама облазила и развела руками:
– Утром тапок, теперь ситечко… У нас домовой завелся?
Деда разморило, полбутылки розоватого света как не было. Пока уговорил остатки, растрогался, плакал, стирая слезы ребром ладони. Я сосал шкурку от сала и в сотый раз слушал, как повесился мой прадед – на армейском ремне под крышей чердака, меж сохнущими кроличьими шкурами. Всю войну прошел в пехоте, был ранен в лицо и с трудом говорил новыми свистящими словами, какие никто не понимал толком. Пуля прошла навылет, попортила челюсть и скулу, но оставила живым, чтобы он сам все докончил.