Страница 48 из 154
– А ты думаешь, они там не знают? Вон Госкомгидромет с первого дня аварии летает, меряет, круги выписывает – они, по-твоему, недотумкали за Зоной померить? Кстати, скоро мой приятель приедет из Госкомгидромета, я вас познакомлю, отличный мужик… – Дубашинский.
– Да подожди ты со своим приятелем, – горячился мой муж, – ты что, не понимаешь, как это чудовищно?!
На Советской все было в точности как в тех общежитиях, где нам уже пришлось пожить. В хрущобной квартире Дубашинского разместилось десять человек. Мы уселись на Мишину железную койку, которая застонала пружинами и провалилась под нами, как гамак.
– О каком преступлении вы говорили? – осторожно поинтересовалась я.
– Мы сегодня летали над Зоной и над Белоруссией. Там в районе Гомеля такие «пятна», что Чернобыль по сравнению с ними – курорт! – начал обычно невозмутимый Миша и, к моему удивлению, завелся: – Ты представляешь, там люди живут как ни в чем не бывало, землю тракторами пашут, пыль столбом, дети бегают, морковку из земли выдернут, о портки оботрут – и в рот! Муж твой, святая простота, думает, что до нас там никто радиоактивность не измерял, поэтому население не в курсе, чуть из вертолета не выпрыгнул: «Предупредить надо, предупредить!» Но ведь это же бред! Я уверен на сто процентов: там все уже миллион раз промерено, след послеаварийный, от облака, только информация о нем засекречена! А скрывают это специально, иначе Зону надо было бы расширять, не в тридцать километров радиусом делать, а… километров в триста, наверное…
Годы спустя я увидела, наконец, карты радиационного загрязнения территории. Так называемый белорусский след действительно присутствовал во всей своей красе на картах, переданных Госкомгидрометом в правительство и имевших гриф «совершенно секретно». Через несколько лет, уже после распада СССР, информацию о нем рассекретили, и он стал появляться на других картах, доступных некоторому узкому кругу специалистов, но на них еще не было загрязнения Брянской и Тульской областей России, цифр по Киеву… И только сейчас, через десятки лет после аварии, «карты правду говорят».
* * *
В отдел пришло пополнение. Во-первых, фотограф Саша Салмыгин – маленький, плотный, аккуратное лицо с правильными чертами обрамляют длинные волнистые волосы. Во-вторых, его друг, которого Салмыгин немедленно притащил из Киева и представил Валенко, Жора Бессонов, высокий, плечистый, с намечающимся животом, с пышной, с проседью, шевелюрой и такими же усами, по слухам, киевский ювелир. Жора заглянул в телетайпную, сверкнул внимательным глазом из-под густых бровей, очень вежливо, даже галантно, поздоровался и представился:
– Ваш новый коллега, Георгий, для своих – Жора, прошу любить и жаловать.
«Разве что не раскланялся и ножкой не шаркнул, – подумала я. – Хотя приятно, хотя бы манеры не “чернобыльские”… Непонятно только, что делать в Зоне ювелиру?»
Я строчила очередную заметку в стенгазету, об общежитиях:
Недавняя проверка показала, что штаты по общежитиям недоукомплектованы. В Чернобыле всего шесть воспитателей, а должно быть тридцать, и только десять дежурных вместо необходимых пятидесяти.
Да уж, воспитатели и дежурные – это как раз то, что в Чернобыле необходимо! Если к комендантам типа нашей давней знакомой прибавятся еще тридцать ей подобных, пиши пропало, думала я, но из-под клавиш печатной машинки сам собой выходил политически корректный текст:
Утверждено новое штатное расписание, и в ближайшее время будет производиться набор сотрудников на должности чернобыльских воспитателей и дежурных.
Ну и бред собачий!
На «перекуре» ко мне подошел шофер Волощука Витя, тот самый, с которым в прошлый раз я ездила на экскурсию по Зоне. Витя мотался по известному маршруту каждый день, то с Волощуком, то с какими-нибудь экскурсантами. Был он приятным малым лет двадцати пяти, исполнительным, неразговорчивым и грустным, с сержантскими погонами. Сегодня лицо его на удивление сияло.
– Набрал! Поздравьте меня, Надя, я набрал, наконец! – Он поднес к моему носу какую-то бумагу, которую только что любовно разглаживал.
Ничего не понимая, я уставилась в нее. Это была шоферская путевка.
– Витя, что это за цифры? Чего вы набрали-то?
– Да бэры их чертовы! Смотрите, написано: «девять и три десятых»! Господи, неужели наконец-то домой отпустят? Я ведь уже полгода семьи не видел…
«Временные аварийные нормы для профессионалов не превышают 10 бэров в год. За этот порог выходить нельзя!» – вспомнила я слова Волощука. Значит, обязаны отпустить Витю домой, тем более что он – не профессионал… Я его искренне поздравила, а он весь светился: то ли от радости, то ли от радиации, хихикнула я про себя.
Вечером я снова увидела Витю на пороге Правкомиссии и поразилась произошедшей в нем перемене: лицо его опять стало мрачным и совсем посерело.
– Не отпускают, – почему-то трагическим шепотом сообщил мне он. – Нет замены. – Он махнул рукой, помолчал, потом тихо добавил: – На могильники больше ездить не буду, перевели, теперь только поездки по «чистой зоне».
Выражение отчаяния на Витином лице произвело на меня неприятное впечатление, я снова загрустила. Все-таки равновесие, обретенное мною недавно, было еще очень хрупким. Я уже готова была, повесив голову, идти домой без ужина, как вдруг сзади меня тихонько окликнули. Я обернулась… Это был Жора.
– Что-то у вас вид невеселый… Позвольте пригласить в гости, надеюсь, нам удастся вас развеселить.
Следом появился Салмыгин и энергично приглашающе закивал. Идти нам было по дороге, а если учесть все более ощущаемую осень со все более ранней темнотой, компания была даже кстати, и я не стала отказываться, промямлила что-то вроде «посмотрим». Вглядываясь во мрак, мы побрели по нашей улице вместе. Мимо пробежала бездомная собака – редкость здесь, их ведь, бедных, всех перестреляли, чтобы не разносили радиацию. Порадовавшись, что иду не одна, я решилась задать Жоре мучивший меня с середины дня вопрос:
– Говорят, вы ювелир. Что же вы в Зоне собираетесь делать?
– Правильно, Надежда, одобряю. Вопросы надо задавать тогда, когда они возникают, чтобы сразу избавляться от неясности. У меня мечта, я давно об этом думаю, даже во сне вижу, вот уже некоторое время не сплю, все жду, когда получится сделать… – Жора замолчал.
Я разозлилась:
– Жора! Ничего не понимаю!