Страница 47 из 154
Основная деятельность спецпредприятия «Комплекс» – это дезактивация территории 30-километровой зоны. Группа НИР – научно-исследовательских работ – занимается теоретической стороной дела: исследованиями радиационного загрязнения и разработкой способов дезактивации.
Андреев говорит о программе работ на ближайший период и то и дело хватается за правый бок: «Мешает». Вокруг него сидят пятеро молодых красавцев, удивляющих своей странной похожестью. Трое из них уже почти оправились от автокатастрофы, хотя у Григория рука все еще в гипсе, Сережа после сотрясения мозга бледный как тень и с синими кругами под глазами, Володя серый, осунувшийся, но черты их лиц правильны и красивы, а сами лица вдохновенны, и при разговоре о работе загораются глаза. «Какие-то они… вдохновенно-измученные», – думаю я. Все они – москвичи, инженеры, физики и химики, – вместо того чтобы отлеживаться по домам и лечиться, торчат в Зоне, даже на межвахтовый отдых не уезжают. Я вспоминаю, что рассказывал Володя: Сергею двадцать девять, Грише тридцать один, и оба здесь с «войны». Григорий в июне 1986-го отвечал за очистку крыши третьего блока от кусков графитовой кладки, реакторного топлива и прочего ужаса, Сергей – за дезактивацию внешних сооружений ЧАЭС. Оба приехали в Зону добровольно. «Удивительные, героические… да еще и коэффициенты не подрисовывают», – думаю я, невольно вглядываясь в их лица в поисках одержимости.
Через несколько дней Андреев снова пригласил меня. У него сидели Володя и бывший врач, а ныне писатель Юрий Николаевич Щербак, издавший документальную повесть о первых днях чернобыльской аварии. Повесть была правдивой, и Щербак сразу превратился в нежелательного, если не опасного писателя, оппозиционного режиму. Он записывал на магнитофон беседу с Андреевым – что-то вроде размышлений ликвидатора после аварии – в основном о моральных последствиях катастрофы.
– Недалеко от станции мне бросилась в глаза забетонированная дорожка, на которой когда-то раньше отпечатались следы детских сандалий. И я подумал: ведь здесь уже никогда не будет детских следов, – грустно говорил Андреев.
– Подождите, Юлий Борисович, вы-то здесь при чем? Конечно, детские следы – это сильный ностальгический образ, но теперь в Зоне работают живые люди, и кто знает, как они будут стареть… вы понимаете, что я хочу сказать? Вы тоже здесь работаете, в конце концов.
– Я работаю, потому что так сложилось. Потому что мне нравится, что мы делаем. Потому что… конечно, можно было бы все это бросить и не ликвидировать, но ведь это наша земля…
– Кто-то же должен здесь работать! – вступил в разговор Володя. – В любом случае надо разгребать то, что наворотили наши друзья атомщики. Это трудно, но необходимо! А поскольку из объективных экономических законов развития общества следует, что научно-техническая революция неизбежна, нам остается только подстроиться под ее ритм. Мы ведь в институтах, да что там, еще в школе учили, что материя определяет сознание, а в данном случае наше сознание определяет эволюция атомной энергетики…
– А вы все еще верите тому, чему нас учили в школе? – снисходительно улыбнулся Щербак.
Мне стало стыдно за мужа. Ну почему у него такой плоский, без нюансов, технократический ум? Главное, Андреев и Щербак довольно быстро просто перестали его слушать! Я бросилась исправлять положение, заминать неловкость от Володиных комментариев, его упрощенной интерпретации философско-этической проблемы.
– Можно я расскажу вам… Юрий Николаевич, вам, как врачу! Что касается эволюции… ее несомненно претерпело мое восприятие Зоны. Я еще никому этого не рассказывала… Дело в том, что я очень боялась. Особенно в первую вахту. Все здесь воспринималось как сон, полет души над телом, иллюзия реальности… Мне и сны снились фантасмагорические, причем это реальная чернобыльская жизнь трансформировалась в кошмар! Психика была в постоянном напряжении, к вечеру возникали неадекватные реакции, они приводили к истерикам, почти каждый день… вроде бы на почве выяснения семейных отношений… Потом, за неделю отдыха, все это более-менее уложилось в сознании, мысль о моем присутствии в Чернобыле стала казаться менее пугающей и невероятной… И наконец, приезд мамы. Вот что успокоило меня больше всего! – рассказывала я и сама удивлялась, как это вдруг мне открылось. – Моя мама, такой мирный домашний человечек, ее вид так привычен для меня в обстановке московской квартиры, дачи – и вдруг здесь, в этой пропасти, бездне, в этом гиблом месте – Чернобыле! И так спокойно, обыденно – помыла посуду, прошлась со мной по плюющим рентгенами дорожкам… И вот, кажется, уже нет прежнего ужаса, истерики, нет этого сонного кошмара вокруг… Сама того, наверное, не подозревая, моя мама оказала мне неоценимую услугу: помогла примириться с чудовищностью моего положения, что почти избавило от психоза.
– А ведь это и есть действительно неадекватная реакция, – вздохнул Андреев. – Это как американские дети, которые, насмотревшись кровавых фильмов, не чувствуют ужаса при виде настоящего убийства…
* * *
Выйдя от Андреева, я опять уперлась взглядом в согнувшиеся под тяжестью спелых яблок ветви в саду напротив Правкомиссии. Я подошла… и сорвала. Одно, второе… Красивые какие, наливные!..
Я набрала полные карманы яблок. Вокруг не было ни души. «Почему я об этом подумала?» – мелькнула мысль. И тут же пришел ответ: меня никто не видит, следовательно, это не вынужденное заглатывание грибов или помидора из подреакторных теплиц, когда отказаться – значило струсить, спасовать, вызвать насмешки. Это был вызов самой себе. Проверка на адаптацию…
В туалете ПК я тщательно помыла яблоки, принесла их в телетайпную, сложила на тарелку аккуратной горкой. Моих соседок по кабинету не было, я стала есть яблоки сама, одно за другим.
В тот день я, похоже, примирилась с Зоной. Одно противно: металлический привкус во рту время от времени. Вот с ним как бороться?..
* * *
Володя с Дубашинским, оживленно жестикулируя на ходу, обсуждали результаты совместного полета над Зоной. Они шли к Мише в общежитие на улице Советской, 74, я плелась следом. До меня долетали обрывки дискуссии:
– Ужас какой! Ведь это – самое настоящее преступление! Давай отправим результаты в Совет министров, Рыжкову! – Володя.