Страница 44 из 154
Мы отправились на объезд ЧАЭС по установленному маршруту, чтобы увидеть объект «Укрытие». Остановились у дерева, которое во время войны было местом казни партизан, заехали в Припять, чтобы познакомиться с городом. В здании, где расположена служба индивидуального дозиметрического контроля, состоялась встреча драматурга с женщинами из группы статистического анализа, проживавшими ранее в Припяти.
Миллер: Люди приходят сюда, чтобы узнать, как много рентген они получили?
Ответ: Во-первых, не рентген, а миллирентген, и во-вторых, они приходят в Чернобыле, а здесь сидят только те, кто анализирует дозы с дозиметров.
Миллер: На эту работу идут добровольцы? За плату?
Ответ: Да, добровольцы, но не за плату!
Миллер: Вы были здесь, когда началась авария?
Ответ: Да.
Миллер: Вы боялись?
Ответ: Да как вам сказать… Нет, страха не было. Было просто понимание. Мы понимали обстановку и знали, что надо делать.
Вот интересно, Гнатенко не понимал, а припятские женщины понимали!
Миллер: Это был уже второй день, когда вы узнали?
Ответ: Нет, мы знали утром 26 апреля.
Миллер: Вы были в квартире или выходили наружу, чтобы посмотреть, что происходит?
Ответ: Нет, мы специально не выходили.
Миллер: Все ли женщины здесь замужем? Есть ли дети?
Ответ: Да, все замужем, и у всех есть дети.
Миллер: Если бы вы знали, что ждете ребенка, работали бы здесь?
Ответ: Как-то не задумывалась. А почему бы и нет?
Да, это прямо из области фантастики! Но что еще могли сказать эти женщины
иностранцу
? Правду? За это они не только немедленно вылетели бы с работы, но и под статью могли попасть… Впрочем, мне стало понятно, почему «известный драматург Джеймс Миллер» так никогда и не написал сценарий по итогам своего визита…
Миллер, увидев меня на крыльце Правкомиссии, несмотря на свои 70 лет, взлетел по ступенькам и сунул мне визитку, немедленно конфискованную Троицким «для архива отдела», а также подарил фотографию с автографом, так что отчет я правила с особенно теплым чувством.
* * *
Однако интереснее всего было сравнивать отчеты о встречах с иностранцами и с советскими делегациями. Вот, например, беседа Гнатенко с советскими кинематографистами Володарским, Черных и еще двумя.
Вопрос: В Киеве ходили слухи, что было две точки зрения на будущее АЭС: один генерал сказал, давайте все взорвем, а другие собирались все закрыть Саркофагом, так?
Гнатенко: Естественно, взрывать реактор никто не собирался. Но столкновения были на разных уровнях. К таким масштабам аварии не был готов никто. Были моменты, когда мы не знали, что делать. Хватались за головы. Когда стало ясно, что произошло, понадобилась четкая выработка решений. А их не было. Более подготовленными оказались пожарные и милиция, они работали организованно… Концепция Саркофага была сформирована в середине мая. Первый эскизный проект выполнил Гидропроектный институт, а строить Саркофаг было поручено Минатомэнерго.
Вопрос: Вы были первым, кто официально в чем-то разобрался?
Гнатенко: Да, мы первыми дали заключение. Когда сюда приехал Щербина, я уже ему докладывал обстановку… То, что реактор разрушен и что это – максимальная гипотетическая авария,
было ясно
. Непонятно было только, почему все не так плохо, как должно быть. А не так плохо было, потому что персонал станции спасал реактор, и действия персонала были правильными: согласно инструкции, люди заливали реактор водой. Но потом возникла проблема: вода затопила нижние этажи 4-го блока и пошла на 1-й, 2-й, 3-й блоки. Это могло привести к тому, что нарушилось бы охлаждение реакторов первых трех блоков. Поэтому дали команду прекратить заливать 4-й блок. А после этого снова начался выброс радиоактивности в атмосферу. 27 апреля в 5 часов утра я поднялся на вертолете и осмотрел сверху поврежденный блок. Вся активная зона горела. Крышка реактора была раскалена. Необходимо было срочно чем-то забросать реактор. И тогда я вернулся и предложил засыпать его песком. Мы понимали, что песок уменьшит выброс радиации. Но сначала мы сбросили мешки с борной кислотой, а потом уже начали забрасывать песок. Он сыграл роль поглотителя, снизил температуру в реакторе и выбросы радиации. Потребовалось 500 тысяч мешков песка, их сбрасывали вертолетчики вручную. Потом предложили забрасывать свинец. Свинец тяжелее двуокиси урана, он должен был, по нашим понятиям, уйти вниз и таким образом не дать прожечь сталь и металлоконструкции, защитить их от разрушения. Пришли машины со свинцом, он был в листах, болванках, даже дробь была. Вертолетчики стали подкладывать свинцовые листы под себя… Это был первый период – с 26 апреля по 3 мая 86-го. Мы организовали локализацию аварии…
Только тогда, читая все эти материалы, я начала осознавать, что же все-таки здесь произошло. Слова «гигантская ядерная катастрофа» стали потихоньку наполняться смыслом, превращаться из абстракции в нечто осязаемое, близкое. И я поняла – постепенно, не сразу, – как велик, как величествен подвиг тех первых, заслонивших собой человечество от радиации. Тех пожарных, солдат, пилотов вертолетов, шахтеров, пробивших штольню под четвертым блоком для спасения грунтовых вод, бетонщиков, пробиравшихся по ней вслед за шахтерами, строителей, возводивших Саркофаг, рабочих цементных заводов, которые для этого спешно построили рядом со станцией… И еще многих… Подвиг, который они совершили, спасая мир и сжигая тела свои, – помнит ли мир спасенный?..
* * *
Что касается стенгазеты, то я решила посоветоваться с двумя авторитетами – профессионалом газетного дела Витей Дементьевым и членом Правительственной комиссии Семеном Волощуком – с ним, потому что чувствовала его к себе расположение.
– Семен Семенович, как вы считаете, о чем надо говорить в газете? Что сейчас важнее всего?
– Думаю, будущее станции. То есть пуск третьего блока… Его заканчивают восстанавливать. Затем будут проводить
узко
наладочные работы, физические эксперименты, испытания отдельных систем и всего блока в целом. Если эти испытания покажут, что блок работает в нормальном режиме без каких-либо отклонений, неполадок, то специальная комиссия примет решение о вводе третьего блока в эксплуатационный режим.
– А это не ухудшит радиационную обстановку?