Чернобыль, любовь моя

– Младшенький мой заболел, кашлял страшно, – продолжала она рассказ. – Да и мы все охрипли. Пошел слух, что надо лечиться йодом. Мы еще в Припяти слышали, что это йод в таблетках, против поражения щитовидки, там его кому-то раздавали, но до нас не дошло. А в селе, естественно, никаких йодовых таблеток в помине не было, так – анекдот просто! – на соседнем дворе две бабки по пузырьку йода проглотили! Получили ожоги слизистой, а до скорой не дозвониться, еще бы – все местные медсанчасти были мобилизованы на борьбу с радиационными поражениями персонала атомной, но мы-то этого тогда не знали… В общем, еле выжили бабульки…

Наконец, нас оттуда вывезли, и мы больше никогда не видели наших добрых хозяев, знаем только, что их тоже эвакуировали, но намного позже, через несколько месяцев, и теперь я и думать боюсь, как там они, живы ли, – ведь сколько времени они молоко от своей коровы пили и с огорода ели… У нас, у всей семьи, оказалась увеличена щитовидка, радиационное поражение второй степени, а все, что по анализам крови выяснилось, мы и не знаем толком, у врачей, знаете, хитрый какой-то шифр, ничего не поймешь из записей… Еще, говорят, надо на цезий в желудке провериться, да некогда все…

Муж устроился в Киеве на работу, мать, хоть ничего не видит, с детьми, а я все мыкалась там, в этом Киеве, не знала, куда себя деть – все чужое, все не так, как дома, в Припяти… Я так наш город любила! Через несколько месяцев после аварии нам разрешили забрать кое-какие вещи, я приехала – да так и осталась, устроилась уборщицей в ОДиПРО (отдел дозиметрической и противорадиационной обработки), хотя раньше продавщицей работала, техникум торговый закончила… Когда я зашла домой – обмерла: дверь сломана, все ценное унесли, так что и забирать нечего было. Хорошо хоть, машина у нас осталась, а у половины соседей, которые свои машины в Припяти оставили, их угнали… Я вышла из квартиры – и плачу, и плачу, остановиться не могу: восемь лет ведь там прожили, обставлялись, мебель покупали – и ничего не осталось, такое разорение!.. Вышла и больше не возвращалась в квартиру никогда, ведь жить там все равно запрещено. А недавно выхожу с работы и вижу: едет грузовик, а в открытом кузове… мне даже ущипнуть себя захотелось, думала, привиделось: мой сервант! «Стой, – кричу, – стой!!!» Да куда там! Только пылью меня обдал. Заявить в милицию? Заявила я, а толку? Милиция сама и ворует, ведь район обнесен колючей проволокой, въезд туда закрыт, только милиция и может проехать… Бывает, конечно, мародеры пробираются, но редко, а в основном – «официальные лица», у кого спецдопуск…

Прервав рассказ, она потянулась за спиртом. Все молчали. В это время открылась дверь и вошел Миша Дубашинский, радиационный химик, который тоже работал в Вовкином отделе, только в другой лаборатории. Дубашинский, маленький, рыжий, типичный еврей, мне с первой минуты знакомства понравился своим нееврейским оптимизмом и еврейским чувством юмора.

– Привет, неплохо устроились, «Арагви» в Зоне! Хоть бы дверь заперли, а то дождетесь, менты зайдут с проверкой… Что пьем? Чернобыльское игристое? – так он называл спирт пополам с пепси-колой.

Пепси-кола была особым шиком в Зоне, мы ее не достали… А Миша, быстро найдя стакан, плеснул себе спирта, выпил и тихо сказал Володе:

– У меня для тебя новости, и, по-моему, не из тех, что тебе очень понравятся.

Я прислушалась, а Миша продолжал, деликатно еще понизив голос, так как комната была всего одна, выйти некуда:

– Сегодня Григорий получил письмецо… привет из Москвы, так сказать… не догадываешься, о чем речь?

Вовка не догадывался, и Дубашинскому пришлось объяснить, причем чем тише он говорил, тем больше я, естественно, напрягала слух.

– Твоя жена подала на алименты. Григорию письмо передали из отдела кадров, уже распечатанное, естественно; он хотел тебя предупредить, но из-за андреевского аппендицита не успел. Так что готовься по меньшей мере к беседе в парткоме.

«Его жена». Действительно… А я как-то и забыла, что я у него не единственная… жена. Значит, получается, что он приехал в эту гибельную Зону, притащил меня, и компенсацией за риск могли стать хотя бы деньги, но сначала Валенко меня ограбил, а теперь еще Володьку грабит его жена, ведь с Гришиной честностью и с алиментами от его зарплаты останется ровно столько, сколько он раньше зарабатывал в Москве. К тому же неприятности в парткоме гарантированы, они там могут, например, опять натравить на нас милицию, запретить жить вместе… Мысль эта буравчиком впивается мне в мозг, и, пытаясь заглушить отчаяние, я делаю глоток за глотком.

Девяностошестиградусный спирт – штука коварная, он не сразу ударяет в голову. Бодрым шагом дойдя до дома, я взбираюсь на крылечко. Дубашинский стоит внизу, и, чтобы удобней было разговаривать, я присаживаюсь на корточки, стараясь не задеть спиной стенку. Через минуту я понимаю, что встать с корточек уже не смогу никогда.

– Эк тебя достало! Не знаешь, что ли, что спирт догоняет? – улыбается снизу Дубашинский. Улыбка разъезжается по его лицу, вытягивается, расползается… вот уже две улыбки сияют передо мной в тумане, и четыре глаза…

Сообразив, что мне уже не до шуток, добрый человек Миша поднял меня и дотащил до ванной. Когда появился задержавшийся у «академиков» Вовка, я сидела в ванной на полу за запертой дверью и обнимала бледное лицо унитаза: меня неудержимо рвало. Дубашинский ушел. Вовка устроился на кухне – меня поджидать. К тому времени, как я, пошатываясь, выползла из ванной, у него горели глаза: что-то надумал.

– Тебе лучше? Бедная, вот что значит – привычки нет. Ладно, ты посиди, а я… разрублю этот узел! – И Володя устремился в коридор, к телефону, выкрикивая на ходу: – Эту проблему надо решать кардинально! На корню вырубить! Вот сейчас я ей все скажу!..

Я почувствовала недоброе, но что толку? Двигаться, бежать за ним, выяснять, что еще он собирается наворотить, сил не было. Я услышала, как он слегка заплетающимся языком сказал в трубку:

– Привет, я из Чернобыля, из дома… Да, мой дом теперь здесь!.. Слушай, я хотел тебе сказать… нет, лучше я позову кое-кого, ты поговори… – и он яростно замахал мне рукой: подойди, мол, срочно.