Страница 32 из 154
– Мы все проснулись от взрыва, вся семья: муж, я и дети. Сколько детей? Двое, мальчишки, одному было три, другому семь. Окна большой комнаты у нас на станцию выходили. Жара стояла, окна распахнуты, мы с мужем пошли посмотреть, что происходит. Над станцией – огонь, и свечение какое-то странное, голубое. Старший сын тоже прибежал, за ним и малой топает… Муж говорит: «Давай уложим быстрее детей от греха подальше!» Это ему сам Господь подсказал, мы ведь тогда и подумать не могли, что авария такая страшная и чем нам такие наблюдения из открытых окон грозят… Наутро я старшего в школу повела и еще, помню, успокоилась: на улице пирожками и овощами торговали, и очередь стояла как ни в чем не бывало, с маленькими детьми. Хотя слух пошел уже, что на станции авария серьезная, официально ничего не объявляли, и люди пока еще не беспокоились. Мы с мужем собирались ехать помогать моим родителям на участке, они как раз в Нахаловке дачку отстроили…
(Что такое Нахаловка, я узнала позже, когда увидела развороченные танковыми гусеницами остатки домишек этого дачного поселка, полностью подлежащего захоронению – слово-то какое! – над ним прошел самый страшный радиоактивный след.)
– Мы выехали из Припяти часов в девять, – продолжала рассказывать припятчанка, – смотрим: на дороге милиция, пожарники, проехала скорая… Нет, думаю, надо все-таки переждать, не торчать в огороде под боком у станции – может, наконец, что-то по радио сообщат, может, узнаем, что же случилось! Подъезжаем к дачке, старики мои на участке. «А мы, – говорят, – все утро смотрим, как станция светится. Красиво!» А над станцией – столб белесого дыма, и видно: как будто не хватает чего у одного блока, неправильный он какой-то, неровный… Я говорю: «Поехали лучше в город, неизвестно ведь, что за авария!» – «Ты что, – отвечают, – сегодня самый посев, картошку успеть надо высадить, а то поздно будет!» Вот и довысаживались. Отец мой умер уже этой весной, а мать совсем больная и ослепла…
К вечеру заговорили об эвакуации. На три дня. Мы собрали небольшую сумку: продукты, детские вещички кое-какие – чего там на три дня собираться? Ни теплых вещей, ни одежды никакой не взяли, чтобы зря не таскать. Днем двадцать седьмого пришли автобусы, я на автобусе поехала, а муж с детьми и со стариками следом на нашей машине. Выезжаем из города, наш автобус встроился в колонну, я смотрю: батюшки, мои-то затерялись где-то сзади, и не видно! Я давай спрашивать, куда нас везут, а никто не знает! Пробиваюсь вперед, к водителю, объясняю, что надо моим сообщить, чтобы мы друг друга не потеряли, – а водитель и сам не в курсе, куда едем… Потом он посовещался по рации и называет мне какое-то село. Ехали мы медленно, я выскочила и побежала по дороге вдоль колонны нашу машину искать: времени было полтретьего примерно, жара, пыль, я была в сарафане и в шлепанцах, так и бегала по дороге, где сейчас все захоранивают…
Наш автобус высадили в селе под Иванковым. Через некоторое время приехали мои, нашли, слава богу. Нас поселили у одной семьи в летней кухне. Проходит день, другой, третий – а о возвращении домой никакой информации. Зато, наконец, передали сообщение Совета министров украинского, перед праздниками: мол, радиационная обстановка на ЧАЭС улучшилась, а в Киеве и вообще все нормально. Мы сидим вшестером в этой кухне, ждем, когда же нас обратно, домой, повезут… И вдруг машина подъезжает, фургон, из него как начали вылезать… мы прямо глазам своим не поверили… люди в комбинезонах, масках, респираторах, экипированные, прямо как космонавты. И аппаратуру дозиметрическую выгружают, а один телекамеру тащит. Увидели нас – опешили: мы лежим на траве в купальниках, загораем, красные, как марсиане. Они вокруг нас траву меряют, а сами потихоньку маски начали стягивать: видно, неловко стало рядом с нами, голыми, в своих скафандрах. А мужик с камерой давай нас снимать: вот, мол, какие припятчане, никакая радиация им не страшна… Это они для Киевского телевидения передачу готовили, показали нас потом: «В тридцати километрах от ЧАЭС отдыхает эвакуированная припятская семья… Припятчане знают, что родина о них позаботилась и они в полной безопасности…» Сейчас это село уже выселили из-за высоких уровней радиации. Но тогда нам военные-дозиметристы ничего не сказали, намекнули только, что на траве не надо валяться, – и уехали. А мы так и остались, хорошо еще, что хозяева наши были щедрые, добрые люди, не попрекали; правда, молоком от своей коровы поили и зеленью с огорода – мол, детям витамины нужны. Это мы потом уже узнали, что самого страшного наелись из таблицы Менделеева… Хотя я им все равно благодарна! Ведь потом, в Киеве, от нас шарахались, как от зачумленных, заразными называли… А теперь и вообще ненавидят нас, потому что эвакуированным отдали новые квартиры в Троещине без очереди, и гадят всячески. Недавно старшего сына во дворе мальчишки побили… били и кричали: «На тебе, припятское рыло, от радиации не сдох, так шоб тебе сдохнуть в новой квартире!»
Не веря своим ушам, я посмотрела на Алика, на Диму. Они не возразили, а виновато опустили глаза, очевидно, чувствуя неловкость за своих земляков-киевлян. Я глотнула неразбавленного спирта: на трезвую голову такое слушать невозможно.
* * *
А в это время четверо Володиных сослуживцев, которыми он так гордился, – цвет группы НИР, мозги «Комплекса», Григорий, Сережа, Володя и Анатолий – лежали в канаве на обочине дороги Киев – Чернобыль. Лежали в перевернутом солдатском «бобике», с сотрясениями мозга, переломами конечностей и ушибами, а по кабине тек разлившийся бензин…
Случилось это так. Андреева с диагнозом «острый аппендицит» увезла из Чернобыля в Киев скорая помощь для срочной операции. Ребята поехали с ним, поддерживать. Причем вернуться им, естественно, надо было в тот же день, чтобы не получить прогул. Убедившись, что операция прошла удачно, они вышли на шоссе голосовать, так как было поздно и никакие автобусы в Зону уже не ходили, поймали попутку – армейский «бобик», и только оказавшись внутри машины, поняли, что шофер вдребезги пьян. «Бобик» тем временем развил бешеную скорость и на одном из лихих поворотов перевернулся, причем, по счастью, шофер выбросил в окно горящий окурок за пару секунд до катастрофы…
Таким образом, от науки в Зоне ничего не осталось. По крайней мере, на некоторое время.
* * *
Блондинка-припятчанка… У нее милые черты лица и очень грустные глаза. Что-то беспомощно-подавленное, тоскливое было в ее облике.