Страница 28 из 154
Из черноты возникает длинный поезд. Он мчится, мелькают окна, сливаясь в сплошную серую ленту… Но я – внутри, и в такую же ленту сливаются для моих глаз пейзажи за окном. От скорости и тряски меня начинает мутить и кружится голова… Я хочу закричать, чтобы остановили, – и вдруг слышу хищный металлический клекот, мимо пробегают какие-то люди, крича: «Химическая атака! Тревога, химическая атака!», я в растерянности мечусь по коридору, ища противогаз, – а клекот приближается, и вот сквозь крышу поезда я вижу, что за нами гонятся громадные вертолеты, целая стая вертолетов-птеродактилей, они снижаются, бешено крутя винтами и выпуская стальные когти, и поезд, как беспомощная гусеница, стремится спастись от них, а вокруг меня хохочут какие-то чудовища с хоботами, и, приглядевшись, я узнаю в них моих соседок по купе из киевского поезда, только они в противогазах, а у меня нет даже респиратора, я начинаю задыхаться, скрежет металла над головой становится невыносимым, и я в отчаянии кричу: «Респиратор! Дайте мне респира-а-тор!»
– Надюша, Надюша, проснись, что с тобой?!
Я открыла глаза. Володя испуганно тормошил меня. Слава богу, это был сон…
– Девочка моя, что же ты так кричишь? Главное, нашла ведь, что: «респиратор»! – говорил Володя, пока я приходила в себя, прокручивая в мозгу детали своего кошмара – интересно, что его в нем не было, а ведь вот уже полгода я видела его каждую ночь, он и во сне не отпускал меня, и это были счастливые и эротичные сны… И вот надо же! Такая гадость приснилась…
– Ты проснулась? Иди ко мне…
Я чуть не задохнулась от возмущения: я еще вся в холодном поту от ужаса, пережитого во сне, а ему – хоть бы что, только бы удовлетворять свои низменные инстинкты. Слезы брызнули у меня из глаз… и мы опять проскандалили полночи. Третий раз за нашу совместную жизнь. Второй день… вернее, ночь подряд.
* * *
Утром я опять опоздала. Минут на десять. Около машинки нервно прыгал Андрей Дядюн: ему нужно было срочно перепечатать какую-то бумагу, а сам он это делать не умел. Я «срочно» перепечатала. Тут в комнату влетел Чернин:
– Я обещал, что лишу вас обеда? Так вот: сегодня вы обедать не будете.
«Это мы посмотрим», – подумала я и почувствовала, как внутри у меня заклокотало. Я снова взялась за обзор.
В Западной Германии, Италии и Франции, которые названы «наиболее пострадавшими территориями», в апреле-мае 1986 года были введены запреты на торговлю определенными продуктами и их импорт из Восточной Европы, звучали официальные предупреждения населению: не употреблять свежее молоко и овощи, не попадать под дождь и т. д. Много безответственных предположений было опубликовано по поводу возможного влияния аварии на здоровье людей. Западные средства массовой информации печатали многочисленные предупреждения населению о содержании радионуклеидов в продуктах питания, прогнозы роста заболеваемости раком и лейкемией.
Очень интересно. И в особенности потому, что у нас никаких предупреждений не звучало.
* * *
Шеф потребовал у меня объяснительную по поводу опоздания. Я, надо признаться, объяснительных никогда еще не писала и не имела понятия, как это делается. И спросить ведь не у кого, не буду же я с коллегами-хамами советоваться, им, по-моему, любые мои неприятности только удовольствие доставляют. Что ж, все приходится когда-нибудь в первый раз делать…
«13 августа 1987 года я пришла на работу в 8 часов 10 минут, так как вследствие нервного напряжения первых дней работы в зоне повышенной радиации состояние моего здоровья ухудшилось, у меня начались перебои сна, и, как следствие хронического недосыпания, я испытываю огромные трудности с тем, чтобы просыпаться утром. К тому же в доме, где я в настоящий момент проживаю, нет отопления, и сегодня ночью от сырости у нас остановились часы». (Это была правда, мой маленький красный механический будильничек встал и больше не заводился, хотя и не совсем понятно отчего.)
Я подписалась и отдала бумагу Валенко, думая, что из-под моего пера еще никогда не выходило такого шедевра канцелярского идиотизма. Через минуту из кабинета шефа на весь отдел разнесся оглушительный хохот. Размахивая моей бумажкой, шеф вышел в коридор. Я слышала из-за двери, как он читает мою «объяснительную» сбежавшимся на шум любопытным сотрудникам, приговаривая сквозь смех:
– Таких объяснительных я еще не видел!
Потом ко мне заглянул наш юморист Дядюн:
– Ну что, Надь, часы отсырели?
Я сжала зубы и дала себе слово не реагировать на насмешки.
– Старуха, над обзором трудишься? Давай-давай, работай на благо Советской Родины! А я тут тебе кое-что приготовил для перепечатки. Приказик один… Как обещал, в общем.
Валенко протянул мне лист бумаги. Его размашистым почерком было выведено: «Приказ по ОИиМС. За систематическое нарушение дисциплины труда приказываю: лишить тов. Петренко Н. П. премии за август месяц».
Ага, так, значит. Сволочь пузатая… Ну и черт с ней, с этой премией. Плевать мне на ваши радиоактивные деньги, зло думала я, перепечатывая.
* * *
Сыто улыбаясь, с обеда пришел Валенко. В столовую, в свою очередь, потянулись сотрудники отдела. Я была увлечена своим обзором и когда, наконец, оторвалась от него, в отделе уже никого не было, кроме шефа, который сидел в своем кабинете и смотрел телевизор – судя по звукам, доносившимся оттуда, он завел видео. Я отправилась обедать.
Как только я вошла в столовую и протянула талончик официантке, со своего стула подскочил Чернин.
– Надя! А вы чего пришли?! Я же вам сказал, что лишаю вас обеда за опоздания.
Стук вилок дружно прекратился, в столовой воцарилась тишина. Двадцать человек смотрели на меня с ожиданием и любопытством. Я молча повернулась и вышла.
Набирая скорость и даже не осознавая этого, я неслась по коридору к кабинету шефа. Когда я ворвалась к нему, казалось, ветер свистел у меня в ушах. Я подскочила к столу Валенко и бросила у него перед носом свой обеденный талон.
– Вот! Это – вам, Александр Михайлович, можете сходить вместо меня еще раз пообедать… с вашим заместителем.
Мутная и сальная улыбка, с которой шеф смотрел какой-то фильм (небось, запрещенную в Союзе порнуху!), медленно сползла с его лица.
– Что там еще случилось?
– Я считаю, что лишение обеда как метод борьбы за дисциплину – это полнейшая дикость! Которую не может себе позволить ни один начальник, нигде, даже здесь… тем более здесь, в Зоне.