Чернобыль, любовь моя

Впрочем, через пару минут зрение и слух вернулись ко мне, и я с любопытством стала разглядывать брошенные дома и участки за заборами. Взгляд мой для начала наткнулся на заросли малины. О, вот это была малина! Я в своей жизни еще никогда не видела кустов, так густо усыпанных ягодами, да какими огромными, прозрачными, налитыми солнцем и спелостью! Уже просунув руку через дырку в заборе, с озорством и страхом поглядывая по сторонам: в детстве всегда любила стащить какой-нибудь фрукт из-за соседского забора – в чужом-то саду слаще! – захваченная этим ощущением, забыв, что здесь некому меня ловить, я потянулась к спелой ягодке… и отдернула руку, сглотнув слюну… И тут же пожалела, что зрение вернулось ко мне, потому что мой взгляд уперся в огромный куст крыжовника… ветки смородины… вишневое дерево, торчащее прямо посреди дороги… наливающиеся гроздья винограда… Я шла домой, вертя головой – то ли разглядывала, то ли отворачивалась… Боже, как всего много! Мне в диковину щедрость украинской земли, изобилие всевозможных даров природы… Вдруг за соседним с нашим домом забором мое внимание привлек одинокий и странный плод на зеленой ветке… я подошла поближе – респиратор! Грязный, пыльный, небось с прошлого года висит, с аварии… Неприятно екнуло сердце, подобие тошнотворного кома поднялось к горлу… Но, к счастью, вот и моя калитка, я открыла ее – и зависла с поднятой ногой, не решаясь шагнуть: дорожка к дому вся была усыпана огромными спелыми вишнями, и так густо, что некуда было ступить! Видно, сегодня порывом ветра сорвало созревшие ягоды с вишни, которая росла рядом с крыльцом. О, как жалко давить! Но делать нечего, и, поколебавшись, я все-таки ступаю в десерт, оставляя за собой кровавые следы… (Потом я привыкла, мы долго еще ходили по вишням, которые каждый день роняло дерево, и дорожка вся, как в крови, была в их соке.)

Мой любимый, мой муж уже ждал меня. Мы все еще были одни на нашей роскошной вилле, и, воспользовавшись тем, что нам наконец-то никто не мешал, мы забрались в спальню. Кроватей там было две, мы их, конечно, еще вчера сдвинули вместе; между матрасами, правда, образовалась дырка, так как немецкий гарнитур явно не был рассчитан на влюбленных, но мы засунули в дырку свернутое трубочкой одеяло, чтобы можно было спать, обнявшись: Вовка не мог заснуть без моей головы у него на плече. Мы, конечно, и на пружинных убожествах шириной в 60 сантиметров в наших предыдущих приютах умудрялись спать в обнимку; да что там говорить, в Москве, в период нелегального кочевания по темным углам и странным убежищам, мы спали то на столе, то на раскладушке без матраса, вместо которого я побросала удачно подвернувшиеся под руку гидрокостюмы, – но это было все-таки довольно неудобно. Зато сегодня вечером… мы отыгрались за все стрессы, пережитые в последние дни. Дрожали гроздья рябины на обоях, трюмо отражало под тремя углами, и сотрясение кроватей, и вскрики и стоны разносились эхом по пустому дому…

Потом мы с Володей сидели в постели, опершись на подушки, и листали публикации, которые я притащила из отдела. Почти в каждой был упомянут «мистер Валенко» – он сопровождал по Зоне все иностранные делегации. Писали о нем с уважением, даже восхищением, то, что он рассказывал, повторяли слово в слово. Впрочем, в черновиках-болванках, которые я получила от Саши Карасюка, готовилась анафема московскому корреспонденту «Таймс» Кристоферу Уокеру – он якобы «тенденциозно, необъективно, антисоветски, спекулятивно» освещал события в Зоне. В отчетах о приеме я также встречала это имя: «Все эти иностранные корреспонденты, в общем, ничего, и пишут правильно, но вот был тут один Уокер… такое написал!» – желчно протягивал Валенко. Заинтригованная, я нашла статьи самого Уокера. Правдиво и талантливо он описывал Зону, грязные корыта при входе в дома, колхозников, мечтавших вернуться на свою погубленную землю… Он был единственным, кто не пошел на поводу у шефа, не дал себя отравить официальной информацией, а образ самого «мистера Валенко» оживил следующими красками: «Он курит одну сигарету за другой, демонстративно нарушая им самим провозглашенные правила безопасности в Зоне… Он выглядит намного старше своих тридцати трех лет…» Стоп! Я перечитала еще раз: тридцати трех?! Не может быть! Этой туше всего на десять лет больше, чем мне?

Только потом, познакомившись поближе, я разглядела под нависшими веками его глупые мальчишечьи глаза… И усвоила, что наглость и хамство могут быть признаками отсутствия жизненного опыта, но далеко не всегда оправданы молодостью.

* * *

Тащусь по тропинке полусонная: свежо, солнце утреннее, цветы раскрываются ему навстречу… И вдруг понимаю, что прикосновения травы к ногам стали неприятны.

Лица коллег светятся радостью: Ваховский что-то привез из Припяти. Часть сотрудников уже сбегала посмотреть, остальные – собираются. Мне в любом случае надо к нему зайти.

Стучусь в шестой номер, секс-бомба Аня открывает дверь.

– Ваховский вышел. Слушай, ты лучше вернись к себе в телетайпную, а то… Помнишь, шо я тебе говорила? Валенко уже знает, что вчера мы с тобой здесь кофе пили, ругался! Говорит, горничных вообще отсюда выгонит! Мы ведь раньше все тут жили, девчонки все, то есть… – Аня метнула на меня странный быстрый взгляд, как будто хотела что-то добавить, но удержалась. – А потом он нам запретил тут ночевать, так что теперь мы только днем приходим, а если он совсем номер закроет, то и посидеть спокойно негде будет, и помыться, белье постирать… Так что ты иди на ту половину, а минут через пятнадцать опять зайди – тебе надо обязательно хотя бы штаны получить, а то ходишь в юбке, а

эта самая

знаешь как от земли радиацию набирает!

Я и не знала, что смена юбки на штаны является столь важной с точки зрения радиационной безопасности. Значит, за десять дней, что я в общей сложности проболталась по Зоне в юбке, моя «эта самая» должна была стать совершенно радиоактивной?..

Занятая размышлениями на эту тему, захожу в туалет на нашей половине. Он сверкает белизной финской сантехники и поражает наличием розовой туалетной бумаги. Троицкий моет руки, я подхожу к соседней раковине…

– Специалисты по РБ сказали, что обручальное кольцо нужно снять – оно очень сильно притягивает излучения, – не поворачивая головы, посылает мне Троицкий.