Страница 22 из 154
Я села в углу думать над этой удивительной загадкой: в нашем шикарном, продезактивированном (ремонт же там сделали!) доме форточка на кухне не закрывалась: через нее выходил на улицу какой-то провод от электроплиты. Володя сказал, что это – заземление, впрочем, очевидно, не очень качественно выполненное, так как утром, когда я пыталась согреть воды, меня ударило током… В нашей спальне форточка тоже была полуоткрыта – не только из-за духоты, но и потому, что рамы, покрытые вследствие дезактивации толстым слоем краски, плохо подходили друг к другу и закрыть ее плотно было невозможно. В злополучном общежитии Управления дозиметрического контроля дозиметристы и вовсе не закрывали балконные двери. Вовку, физика-ядерщика, это ничуть не беспокоило, а между тем общежитие стояло на обочине дороги в Припять, куда ближе к реактору, чем Правительственная комиссия. И в отчетах о приеме, которые я сегодня перепечатывала, Валенко самым компетентным тоном утверждал, что за исключением ближней, 10-километровой зоны реактора территория 30-километровой зоны продезактивирована, опасности для здоровья не представляет и с будущего года «будет полностью включена в народнохозяйственный оборот» (эта цитата отпечаталась у меня в мозгу как символ надежды на светлое будущее человечества, а также мое собственное: выходит, нормально здесь, в Чернобыле, не умрем, не заболеем). Если же верить Троицкому и другим сотрудникам нашего отдела, да и тем журналистским стереотипам, которые засели у меня в голове на Большой земле, с Москвы еще, то на улицах Чернобыля дышать опасно, а окна открывать – тем более…
Из задумчивости меня вывел Дементьев, появившись на пороге со счастливым выражением лица и охапкой корейских рубашек в руках.
– Что, тебя шеф послал?! – Счастливая улыбка сползла с его лица. – Ну да, работаю над обзором, это я всего-навсего на минуточку оторвался, – в его тоне послышалось беспокойство, почти страх. Он что, думает, что я его заложу, донесу шефу, что он в рабочее время за рубашками бегал?
Я посмотрела обзор Дементьева. Тот был хорошо написан – интересно, профессионально, сразу чувствовался стиль журналиста «Комсомолки», с теми материалами, что попали мне в руки по наследству от Карасюка, не сравнить. Впрочем, шеф в стиле все равно ничего не понимает, «писательство» Саши его вполне устраивает, сделал его, бедного, козлом отпущения, так как второй журналист-профессионал, Троицкий, выполняет другое важное задание.
– Видишь папки? – кивает Троицкий на груды бумаг, которыми завалены углы «избы». – Здесь у меня все материалы об аварии и ликвидации ее последствий, с момента взрыва и до сегодняшнего дня: технические аспекты, ход работ, интервью с первыми ликвидаторами… Сбор и обработка информации называется. Книгу будем издавать…
В «избе»-филиале все-таки гораздо приятнее, чем в здании Правкомиссии: пьем чай, курим спокойно, вспоминаем общих московских знакомых.
Интересно, однако, как эти два журналиста, находившиеся на высшей ступени профессиональной иерархии – корреспондентов «Правды» и «Комсомолки», оказались в Зоне?..
* * *
Комендант Ваховский царствовал на другой половине длинного желтого здания ПК. Я отправилась туда на разведку. Это с соседнего входа, где номера для членов Правкомиссии и медкабинет.
На месте Ваховского не было. Я неуверенно постучала в дверь с номером шесть – мне показалось, что там кто-то есть.
– Кто? – раздался из-за двери женский голос.
– Извините, я коменданта ищу, это Надя.
В двери повернулся ключ, и она открылась. На пороге стояла черноглазая черноволосая украинская красавица с пышными формами, щедро вылезавшими из защитного костюма. Я ее уже видела во время обеда и знала, что она горничная и зовут ее Аня Катанская.
– Те шо, спецодежду надо? Нет Ваховского, в Припять уехал за товаром. Да ты заходи, не стесняйся, кофе попьем!
Я зашла. Номер был люкс, обставлен по высшим московским стандартам: просторный холл с шикарной импортной мягкой мебелью, спальня с широченной кроватью, большая ванная. Аня смотрела на меня с плохо скрываемым, даже, казалось, агрессивным любопытством; впрочем, если бы не это специфическое выражение, ее взгляд напомнил бы мне незамутненный взор Томки. Через несколько минут разговора я знала, что Ане двадцать четыре года, она из Киева, в Зону приехала заработать, так как живет одна и рассчитывать не на кого. Ее глаза начали понемногу теплеть.
– А ты, оказывается, ничего… нормальная, – сказала она вдруг с удивлением.
Я в свою очередь удивилась: с какой это стати я должна была быть ненормальной?
– Да тут Валенко нам та-акое о тебе рассказывал! Всю неделю пугал: вот, говорит, погодите, приедет журналистка столичная, будет вас всех жизни учить, намучаетесь!..
Ага, теперь мне понятно агрессивное недоверие коллег. Зачем только шеф это делает – вот загадка!
– Да ты не удивляйся, здесь все друг на друга стучат, иногда такого понарасскажут, что аж глаза на лоб вылазят. А уж в нашем здании вообще ничего не скроешь! Учти: здесь пернешь – в другом конце здания слышно будет.
Нет, это мне было все-таки непонятно. Анечка, конечно, поступает очень мило, предупреждая меня, но я почему-то уверена, что она преувеличивает. Кому это здесь, в зоне чернобыльской аварии, где прорва страшных и важных дел, придет в голову заниматься такими глупостями, как доносы на коллег?..
Тогда я этого не поняла и не поверила. Тогда еще я была приучена к другим отношениям, к другому уровню, и мне казалось, что этот уровень абсолютен. Как я ошибалась!
* * *
Статьи зарубежных журналистов я взяла дочитывать домой, ужинать в нашу столовую не пошла и, не заметив, что на меня обращены изумленные взгляды коллег, побрела нашей улочкой домой, к мужу: соскучилась очень за день.
Свет мягкий, закатный, контуры в такое время резче, ароматы острее, тишина – чуткая, подчеркнута отдаленным гулом голосов и моторов… Заклекотал вертолет – боже, какой звук неприятный! Хотя это, наверное, последний на сегодня, да и тот припозднился что-то… Измученная своим рабочим днем – этим бесконечным рабочим днем, – я плелась по маленькой тропинке, протоптанной среди травы на обочине явно в еще «довоенные» времена и до сих пор не заросшей; высокие стебли гладили мои голые ноги, ветки деревьев свисали низко, порой задевая волосы, и я брела, обессиленная, как будто плыла в каком-то тумане, не в состоянии очнуться, и в ушах у меня пели ангельские голоса…