Страница 21 из 154
На обед в столовой ПК подавали черную икру, красную рыбу, паштет, украшенный вензелями из разноцветного масла, украинский борщ, свинину с хрустящей корочкой… Овощи, салаты, фрукты, соки… И все это – на такой же талончик с надписью «Обед. 1 руб. 60 коп.», на который в СТО выдают пустой суп и кусочек резинового мяса с лапшой.
После обеденного ритуала Валенко вызвал меня. Критически оглядев мою клетчатую юбку и белый джемпер, сказал:
– Старуха, так не годится. Тебе надо получить спецодежду. Подойди к Ваховскому, он у нас комендант и завскладом. Это в Зоне, между прочим, самое большое начальство, у него все что хочешь можно найти, имей в виду, ха-ха… Правда, я думаю, у него не будет твоего размера, маленькие размеры – дефицит, сразу девочки расхватывают. Тогда можешь прогуляться на общий склад «Комбината»… А теперь слушай, важное дело.
И Валенко дал мне ответственнейшее задание: подготовить обзор публикаций о чернобыльской аварии в зарубежной прессе. В отделе оказались материалы необыкновенной ценности: сообщения иностранных информационных агентств об увеличении радиационного фона в Швеции 27 апреля прошлого года, брошюры с советами населению (не попадать под дождь, не пить молока и т. д.), которые сразу после взрыва вышли во всех странах, кроме СССР, газетные и журнальные статьи, телепередачи, фильмы и книги об аварии, то есть все то, что никогда, ни под каким соусом не мог увидеть простой советский человек.
Я взялась за их изучение с изумлением, близким к шоку: ведь до сих пор я знала, то есть была твердо уверена, что никто, кроме украинцев, не пострадал от аварии, и то, например, что я смогу увидеть радиационный след от чернобыльского облака за границами СССР или данные по повышению радиационного фона в западных странах, мне не могло и присниться! Материалов было довольно много еще и потому, что «визитеров» Зоны просили обязательно посылать в ОИиМС все, что они по возвращении опубликуют, после чего в действие вступал штат отдельских переводчиков человека в четыре. Я получила подстрочники – почему-то наши переводчики не делали литературной обработки. (Вообще-то, потом я поняла почему – из страха: вдруг обвинят в передергивании, вкусовщине и подтасовке!) Обзор предназначался для «самых высоких инстанций, ЦК КПУ и тому подобного» – многозначительно заявил Валенко. «Тому подобное», видимо, обозначало «ЦК КПСС».
– Тут наш великий писатель Александр Карасюк уже начал было писать этот обзор. Ты возьмешь у него все, что он сделал, и используешь, а его теперь можно и на отдых отпускать, – объяснил шеф.
Саша Карасюк, высокий рыхлый флегматик в очках, жил в Москве, но недавно, а родом был из какой-то украинской деревни. Тем не менее он не был ни озлоблен, ни хамоват, вид имел интеллигентный и говорил со мной вежливо – может быть, еще и потому, что очень обрадовался, что шеф разрешил ему передать мне работу над обзором.
– Если б не ты, сидеть бы мне в Зоне еще дней десять, пока не допишу, а моя вахта уже неделю, как закончилась, – произнес он со вздохом облегчения странные слова.
Семнадцать лишних дней в Чернобыле плюс к двадцати двум дням вахты, без выезда в «чистую зону», по моим понятиям, никак не соответствовали правилам радиационной безопасности, строго ограничивавшим максимальное время нахождения в Зоне аварии двадцатью двумя днями в месяц для инженерного состава и пятнадцатью для всех остальных.
Карасюк числился у нас инженером, получал тысячу рублей и специализировался в написании докладов, отчетов и справок от имени шефа. Я взяла у него материалы и с жадностью и интересом принялась читать, впрочем, тут же получила замечание от шефа:
– Старуха, ты не забывай, тебя от перепечатки наших «рукописей» никто не освобождал!.. Кстати, Дементьев пишет такой же обзор по материалам советской печати, можешь пойти посоветоваться.
С удовольствием выйдя из здания ПК, я направилась в «избу» Троицкого, где располагался «сектор печати ОИиМС».
* * *
Помочив подметки в непременном корыте у входа, захламленным коридором я прошла в зал. Там в углу скорчился в три погибели над столом художник Коля. Коля как будто сошел с карикатуры, этакий мультяшный персонаж: худой, с длинными руками и ногами, двигавшимися как на шарнирах, с непропорционально большой головой, на которой по бокам от круглого, как блин, лица торчали огромные уши. Впрочем, он был очень милый, говорил с напевным украинским акцентом, не хамил и не важничал, а был даже предупредителен и вежлив. (Это потом я узнала, что Коля был настоящим психом, на протяжении нескольких месяцев работы в отделе уже отлежал свое в психушке, а вскоре он и вовсе исчез бесследно, как не бывало, – по слухам, его упрятали в психушку окончательно, без права выхода.) Он со всей ответственностью разрабатывал эмблему отдела.
Троицкий сидел в своем «кабинете» – крошечной отдельной комнатушке с кроватью и столом, заваленным бумагами. В окно «кабинета» било неумолимое августовское солнце, и было так душно и жарко, что у Троицкого неминуемо должны были расплавиться мозги. Однако он, гуманитарный человек, окно не открывал: боялся радиации.
– Витя сейчас придет, он на складе «Комбината», туда привезли корейские рубашки из хлопка с карманами на рукавах, знаешь, те, за которыми все охотятся? Он побежал, может, успеет отхватить, – подняв голову от стола, сказал Троицкий. И увидев, что я, как рыба на суше, хватаю ртом воздух, неуверенно добавил: – Вообще-то, тут и правда дышать нечем. Наверное, надо все-таки открыть форточку.