Страница 17 из 154
– И вы можете говорить такое в одиннадцать часов ночи женщине, которая мирно лежит в постели, которая ничего плохого не сделала, не украла, не убила, а просто хочет отдохнуть перед трудовым днем – а вы хотите выкинуть ее на улицу под дождь – и где, где?! В зоне бедствия, в зоне высокой радиации, в зоне, где все должны помогать друг другу, в зоне… – я захлебываюсь от возмущения.
Они тупо провожают глазами мою ночную рубашку. Потом, в некоторой нерешительности, обращаются за помощью к Володе:
– Скажите ей…
Но дар речи возвращается ко мне, и я не даю им закончить:
– Да вы соображаете, что делаете?! Вы же фашисты, нет, вы – хуже фашистов!
Лейтенант обижается.
– Вот я тебе сейчас покажу фашистов! – Делает шаг ко мне, хватает за руку и пытается вытащить из постели. Я вырываюсь, Володя бросается мне на помощь, положение становится критическим… И тут меня разбивает… не знаю, что именно, наверное эпилептический припадок: я бьюсь в конвульсиях, задыхаюсь, ору страшно, но неразборчиво и, наконец, падаю без сознания в глубоком обмороке. Вовка в ужасе, он тоже мечется, кричит и стонет, как раненый зверь.
Под таким натиском захватчики отступают, прихватив с собой наши пропуска и пообещав, что уж завтра-то точно выкинут нас из Зоны. Похоже, приказа сверху выселять нас не было, иначе они стояли бы до конца; следовательно, это их личная передовая инициатива.
Как только за ними захлопнулась дверь, я, лежавшая «без чувств», открыла глаза и подмигнула Володе. Надо честно признаться: припадок был тактической уловкой. Я, похоже, довольно талантливо изобразила то, что однажды видела в детстве, – в пионерском лагере оказалась девочка, больная эпилепсией, и ее разбил припадок на общей линейке, вызвав гигантскую панику… Впрочем, при таких обстоятельствах нервный срыв мог запросто у меня случиться и на самом деле, не выпей я спасительной валерьянки.
Вот это начало!.. Мы с Вовкой на двоих допили пузырек и легли, наконец, спать.
* * *
Утром Володя побежал разбираться, а я, перепрыгивая через лужи и стараясь больше не попасться на глаза милиции (вдобавок ко всему без пропуска!), побежала на свою новую работу. Обнаружив, что вести о ночном происшествии туда пока не дошли, я с облегчением вздохнула и принялась знакомиться с коллегами и делами.
– Ну, старуха, не будешь меня слушаться, заставлю полы мыть, ты же у нас горничная, – гоготал Валенко. У меня от каждой такой шуточки кровь бросалась в лицо. – Это Надя, – представлял он меня сотрудникам отдела. – Она у нас теперь горничная и по совместительству великая журналистка.
Потом объявил правила отдела: утром приходить к восьми без опозданий, на обед идти по его команде, вечером не уходить до тех пор, «пока начальник на работе».
– У нас принято работать до девяти-десяти вечера, мы со временем не считаемся, весь день – здесь, дома только спать… Кстати, у тебя есть где спать? А то смотри, у нас имеется общежитие для девушек, я скажу, чтобы подвинулись, освободили тебе койку.
– Спасибо, но вы ведь знаете, что я приехала сюда к мужу! У вас не найдется комнаты для нас двоих?
– Старуха, никаких мужей! У нас в отделе вообще не принято с семьями жить, обрати внимание, все здесь без всяких там мужей или жен! Наши сотрудники домой не торопятся, думают только о благе человечества, так сказать… Я считаю, это разврат – приезжать в Зону с семьей! – Тон у него был явно издевательский.
– В таком случае мне придется отказаться от вашего общежития.
Валенко смачно затянулся сигаретой.
– Ну, как знаешь. Вопросы есть?
Я вспомнила, как мы радовались с Володей, что в Правительственной комиссии вследствие спецобеспечения есть импортные сигареты.
– Скажите, пожалуйста, где можно купить «Честерфильд»?
– Ишь, старуха, чего захотела! Во-первых, в Зоне курить опасно, врачи предупреждают: усиливает воздействие радиации. Во-вторых, здесь, в здании, курить категорически запрещено. В-третьих, «Честерфильд» в Чернобыле курю только я!.. А вообще, я тебе скажу: делай все, что я говорю, и все у тебя будет окей, – закончил беседу шеф. – А теперь иди, приступай к своим обязанностям.
Мои обязанности, как явствовало из объяснений Валенко, заключались в том, чтобы вести делопроизводство в качестве секретаря отдела; читать прессу и готовить пресс-релизы; печатать отчеты о визитах в Зону журналистов и разного рода деятелей; писать статьи в газеты о работе отдела, а также отчеты о том же в правительственные органы.
От обязанностей горничной – то есть «влажной уборки помещений» – я была освобождена.
Мое рабочее место было напротив кабинета шефа, дверь в дверь, в телетайпной, где хранились также все документы ОИиМС. Я взяла почитать папку с должностными инструкциями. По штатному расписанию секретарь в отделе не предусмотрен… Зато все, что Валенко вменил мне в обязанности, я обнаружила в разделе «Начальник ОИиМС». Но это меня ничуть не расстроило! Наоборот, думала я, мое участие в решении обширных задач отдела – единственного владельца всей информации об аварии на Чернобыльской атомной станции и ликвидации ее последствий – вот она, настоящая работа, дело величайшей важности, ради которого стоило приезжать сюда, в зараженную зону!
Днем шеф собрал совещание в своем кабинете.
– Будешь вести протокол, – сказал он мне.
Я села в парадном углу, за небольшим столиком, рядом с внушительным письменным столом Валенко. Вдоль стен расселись сотрудники отдела. Их было около двадцати, все – мужчины.
– Знакомьтесь, если еще кто не успел, это Надя, – кивнул на меня шеф. – Можете радоваться, теперь есть кому за вас отчеты печатать, а то вечно одним пальцем стучите, как инвалиды безрукие! Ладно, к делу. Итак…
«…Первый вопрос совещания: упорядочение питания в столовой ПК», – записала я за шефом, и перед глазами замаячил образ столовой, которую я посетила сегодня утром впервые и, можно сказать, была потрясена до глубины души, так поразительно она не вписывалась в общую обстановку Зоны. Опрятный зал, весь в кружевных скатертях и белоснежных салфетках, с фарфоровыми сервизами и мельхиоровыми приборами – я пыталась и не могла припомнить советский ресторан, способный соперничать с этой рабочей столовой…