Страница 16 из 154
– Господи! Сколько можно! – выла я. – Какие еще льготы?! Думаете, я всю жизнь мечтала о том, чтобы приехать в эту проклятую Зону? Думаете, я университет с красным дипломом закончила специально для того, чтобы здесь горничной работать? В чем вы все меня обвиняете? Я ведь здесь только из-за мужа, я знаю, что он без меня не выдержит…
Поблескивая очками, молодой человек с любопытством наблюдал за мной. Потом сказал:
– А вы могли бы дать мне посмотреть ваш диплом?
Я удивилась так, что даже слегка затихла. Вытерев глаза, протянула ему свою корочку. Он долго разглядывал, внимательно, с интересом – видно было, что впервые держит подобную вещь в руках. Потом вернул мне диплом, сказал:
– Давайте ваши документы, – расписался в графе об успешной сдаче мною экзамена по технике радиационной безопасности и исчез в конце коридора. Я осталась стоять с открытым ртом и разводами туши на щеках.
* * *
Однако все это в высшей степени странно, несерьезно и без всякого порядка. Безусловно, порядок – это то, чего нет во всей стране; но я была уверена, что хотя бы в зоне чернобыльской аварии он должен быть!.. И это сумасбродство, диктат и грубость администрации – это выглядит так шокирующе здесь, именно здесь, где люди должны больше, чем где-либо, помогать друг другу, быть добрее, предупредительнее, солидарнее!..
Впрочем, я еще надеялась, что все, с чем мне пришлось столкнуться, – случайность, а не правило. «Несчастный случай», так сказать.
* * *
Вечером в СТО опять нет воды. Правда, ящик с хлебом и какой-то «сухой паек» вынесли без грубостей и пререканий, но толпа слишком большая, и мы решаем заскочить в магазин: сегодня мы успеем до закрытия.
В магазине продаются предметы первой необходимости, типа мыла и зубных щеток, кое-какая ужасного вида одежда и несколько сортов консервов.
– Развесными продуктами и хлебом торговать запрещено, чтобы их не «запачкать», – объясняет мне муж. – И есть вне столовых тоже запрещается по правилам РБ. Глупость, конечно. Народ все равно хлеб носит из СТО, ужином мало кто из ликвидаторов наедается. Как будто по дороге из СТО хлеб меньше «пачкается», чем по дороге из магазина… Лучше упаковали бы его в целлофан, ну и следили бы за чистотой в квартирах…
Мы покупаем банку кильки и яблочное пюре и торопливо идем в общежитие: поднимается ветер, и с неба падают крупные капли дождя.
Пока дома мы кипятим чай кипятильником, я чувствую смутное беспокойство. Перед глазами то и дело, как божья кара, встает грозный образ вчерашней комендантши, и я не могу отогнать видение, как ни стараюсь.
В тот момент, когда начали лупить в нашу дверь, я уже чувствовала себя Кассандрой.
– Вовка, я не хотела тебе напоминать, но, кажется, это комендант общежития.
– А, черт! Кстати, я говорил с Андреевым – он обещал, что через пару дней нам официально дадут квартиру, – с этими словами Володя оттянул «собачку», и дверь резко распахнулась от удара снаружи, едва не сбив его с ног.
На пороге стояло человек пять под предводительством нашей знакомой. Сзади снова мелькали довольные рожи соседей.
– Вы опять заперли дверь?!
Совет общежития явился нас выселять. Все-таки уму непостижимо, зачем им это надо?..
Мы снова пытаемся договориться, объяснить, что завтра-послезавтра нам дадут квартиру и мы уедем, а сейчас нам совершенно некуда идти. К тому же на улице разразилась ужасная гроза, льет дождь… Но все напрасно. Они и так нарушили какие-то инструкции, разрешив нам остаться здесь вчера. Сейчас мы обязаны освободить помещение, и немедленно, «не то хуже будет».
Угроза меня взбесила.
– Мы никуда не пойдем. Ночевать на улице под ливнем я не намерена, – стиснув зубы, чтобы не заорать, твердо говорю я.
– Ну что ж… Посмотрим, – зловеще ухмыляются наши экзекуторы и уходят.
Мы с Володькой захлопнули за ними дверь и в ужасе уставились друг на друга.
Нас обоих трясло.
– Что будем делать?
– Я никуда с этого места не сдвинусь, – сказала я и почувствовала, как бешеная злость приливает к голове. Я проглотила успокоительное.
Компания не возвращалась. Мы стали надеяться, что в них проснулось что-то человеческое… Чтобы развеяться, смутно припомнив советы родителей, я вымыла коридор, отчистила от слоя грязи ванну и залезла под душ. И тут сквозь шум воды я услышала резкий и долгий, жутковато долгий звонок во входную дверь. Из коридора понеслись голоса; один из них был Володин, срывающийся, дрожащий от ярости. Потом мой муж стал рваться ко мне:
– Выходи, здесь милиция, они требуют, чтобы ты вышла немедленно.
Крючок на двери ванной был хлипенький, он уже почти вылетел от ударов. Я выскочила из-под душа:
– Володька! Успокойся. Я сейчас выйду.
Пока я одевалась, мой муж продолжал беседу с ментами, потом опять подскочил к двери:
– Я побегу к Андрееву, туда-обратно. Может быть, он найдет кого-нибудь, кто мог бы нас приютить на ночь. А ты оденься и собери вещи.
Времени, между прочим, было уже около одиннадцати; я подумала, что беспокоить так поздно Андреева очень неудобно – ему, как и моему мужу, и мне, да и всем в Зоне, завтра к восьми на работу…
Когда я вышла из ванной, в квартире не было ни ментов, ни Володи. Я быстро прошла в комнату, надела свою единственную, припасенную на торжественный случай, полупрозрачную югославскую ночную рубашку и легла в постель. В голове у меня созрел план сопротивления…
Через несколько минут вбежал Володя – весь в грязи, совершенно мокрый и заведенный донельзя.
– Зачем ты легла?! Они все равно сегодня от нас не отстанут!
– Вовка, посуди сам: нам некуда идти. Тем более я из душа и под дождем немедленно простужусь, если мы будем бегать всю ночь по Чернобылю в поисках приюта…
В этот момент наша дверь была выбита ударом чьей-то мускулистой ноги. Моему взору предстала картина, действительно поражающая воображение. На пороге стояли два милиционера, лейтенант и сержант, в полной боевой готовности, с дубинками и пистолетами, и несколько здоровых мужиков из совета общежития, как мне показалось, с засученными рукавами.
При виде меня, лежащей в постели, в рядах блюстителей чернобыльского порядка возникло легкое замешательство. Первым нашелся лейтенант:
– Даю вам одну минуту, чтобы одеться и выйти с вещами.
Был он смугл лицом и говорил с сильным кавказским акцентом.
Я подскочила на постели, буквально чуть не взвилась к потолку: