Чернобыль, любовь моя

Глава 8. Долгая вахта

Я все-таки поехала на вокзал. Во-первых, я работала в Зоне. Во-вторых… нет, видимо, в самых первых, я не могла бросить Володю.

У нашего вагона я наткнулась на парочку: на шее у моего мужа висела Карина. Я даже услышала, как та говорила: «Зачем она тебе? Я же лучше…» Зато еле стоявший на ногах муж заметил, наконец, меня и, оттолкнув кандидатку, устремился в поезд. На сей раз нам удалось взять билеты в вагон СВ, и мы были в купе вдвоем.

Володя повалился на полку, а я выхватила из его сумки остатки коньяка и ремень. Сделав огромный глоток, я занесла ремень над его головой, он успел прикрыться руками, и я стала лупить его куда попало со всей страстью. Отхлебывая коньяк для куражу, я била ремнем любимого, все еще безумно любимого… а он, рыдая, просил прощения. Кончилось это однозначно, как всегда: мы снова сплелись в объятиях, благо двухместное купе СВ позволяло…

И вот снова штаб Минатомэнерго и кооперативный туалет – предвестники Зоны. Правда, в этот раз я не знала, что моя вахта растянется почти на два месяца. И что я не буду из-за этого психовать. То есть психовать буду, но не из-за этого.

* * *

Первая новость: в Зону приезжала съемочная группа Юриса Подниекса! Подниекс, латвийский режиссер-документалист, был на пике славы, о его предыдущем фильме «Легко ли быть молодым» говорили повсюду, он собирал призы в разных странах мира.

Я расстроилась: очень хотелось познакомиться с культовым режиссером. Но уже не получится, он уехал до нашего возвращения.

Оказывается, пока мы занимались глупостями в Москве, Юрис успел снять Жору и его дом-музей, иконы и Жорины комментарии… Выяснилось также, что он снимал в отделе, интервьюировал Валенко, ездил в чернобыльскую церковь, ныне заколоченную… Фильм о Чернобыле стал первой частью серии из пяти документальных фильмов Подниекса под названием «Мы», заказанной английским телевидением и вышедшей в 1989 году.

Интересно, что Валенко в англоязычном варианте фильма не был назван по имени. Сопровождаемый субтитром «Новые менеджеры атомной станции», он вещал с обычным апломбом и врал, как обычно: «Ну, Леклерк тут был… это самый главный вождь по атомной энергетике, французский… он такую фразу как-то обронил в беседе: если бы такое было во Франции, то мы все бы разбежались. (Хихикает.) Я думаю, что французы бы действительно разбежались. Вообще, не для записи, я вам скажу так: вот я наблюдаю много – бабники очень боятся сюда ехать. Ну а французы… (Гнусно хихикает. Подниекс задает вопрос: а как насчет русских?) Да у нас тут есть такая поговорка: даже тысяча рентген не сломает русский ч… ха-ха-ха».

Зато Жора красовался на фоне икон как «Г. Бессонов, историк искусства» и, ухмыляясь в усы, рассказывал: «Вот, пожалуйста: две с половиной тысячи распадов на иконе… это дикость, конечно, когда святая вещь несет смерть. Она не сейчас принесет, она потом, вашим детям, принесет…» Показывал пустые рамы: «Какие иконы тут были, можно только догадаться! Посмотрите, какая работа! Еще месяц назад тут была икона. Потом дом разбили, оклад выбросили… вот, видите, какие киоты, они их не берут с собой, мародеры…» – «А вы не боитесь дотрагиваться до них?» – спрашивает Подниекс. «А я потом руки мою», – с интонацией записного хитреца отвечает Жора и демонстрирует свою любимую Чернобыльскую Мадонну.

Юрис Подниекс погиб четыре года спустя при очень странных обстоятельствах. По официальной версии – утонул, ныряя с аквалангом. Он был прекрасным пловцом и с аквалангом плавал мастерски в течение многих лет.

* * *

Уезжая на межвахтовый отдых, мы сдавали черную «таблетку», которую полагалось всегда носить с собой в Зоне. А по возвращении нам ее снова выдавали. Правда, с тех пор как я работала на радио, у меня никто «таблетку» не требовал. А мне что, делать нечего – бегать по Зоне и искать, кому ее надо отдать? Так моя «таблетка» зажила в моем кармане бессменно. У Вовки, правда, отбирали эту пресловутую «таблетку» в «Комплексе», но когда мы решили все-таки выяснить, какие с нее снимают данные, оказалось, что в табеле (Володя умудрился проверить) записано: «0,01». На каждой вахте. Без изменений.

Потом оказалось, что у всех его коллег было написано то же самое. Мало того, работники, которые не выезжали в Припять и на могильники, имели такую же запись. Что означала эта таинственная цифра?

Иногда, правда, у кого-нибудь появлялся другой персональный дозиметр, в виде шариковой ручки, и это было круто. Впервые я его увидела у Жени. Женя объяснил, что надо смотреть в торец ручки, там будут видны цифры, и это как раз доза индивидуального облучения. Такой дозиметр назывался «прямопоказывающий».

Показывал-то он прямо, только вот что? Как эти цифры интерпретировать? Даже очень умный Женя не мог мне этого внятно объяснить. А может, я просто плохо понимала? Впрочем, все это меня уже не так сильно волновало.

Гораздо важнее были наши частые ссоры. Вот Женя – спокойный, добрый, объясняет мне охотно, а Володя – дерганый, нервный, злится часто… Хотя его можно было понять: раздел «Комбината» и «Комплекса» приближался, и он переживал из-за своей новой должности: очень хотел стать заместителем директора по науке.

Меня тоже можно было понять: перед моим внутренним взором то и дело вспыхивали картинки московского приключения с Кариной и выжигали внутренности.

А что касается наших доз, кто-то из коммуны (наверняка Женя или Миша, наши главные юмористы) рассказал анекдот, а может, настоящий случай: общались с местным жителем, из самоселов, что вернулись в свои дома после эвакуации и остались, несмотря на запрет жить здесь. Он говорит: «Гонят меня отсюдова, тут шитики!» – «Дед, какие такие шитики? Где ты их видишь?» – «Да их не видно, только они тут везде, вот и нельзя сюда поэтому».

Шутку запустили, и все мы стали радиацию называть шитиками: «У нас тут шитиков видимо-невидимо!» – и веселились.

Но руки мыть мы привыкли. Это была уже даже не привычка, это стало жестом машинальным, неосознанным, автоматическим.

10.02.1988