Страница 145 из 154
Что-то в ее поведении меня насторожило. Хотя выпить в любом случае было нечего. Мы немного поговорили об отделе и его начальнике, который, как она утверждала, не мог простить мне высокомерия – ушла и не появляюсь, и в столовую не прошусь. С пристрастием она расспрашивала, какие материалы я готовлю для радио.
На удивление, интуиция меня впервые не подвела. Как выяснилось потом, Ира была провокаторшей, засланной нашим неугомонным шефом. Если бы мы ей налили, в дверь не замедлила бы вломиться милиция. А все сказанное мной передавалось Валенко. Так она, по-видимому, искупала свой промах: рассказ о мастер-ключе.
* * *
С утра автобусы на Припять отходили от чернобыльского магазина каждый час, но после двенадцати их почти не было, в лучшем случае раз в два часа. Чтобы доехать до радиостанции днем, мне приходилось голосовать на обочине Советской улицы на выезде из Чернобыля. Проезжавшие мимо машины обдавали меня то пылью, то брызгами растаявшего снега, и я никак не могла отделаться от мысли, что дышу этой пылью – радиоактивной ведь все-таки… Но респиратор в Чернобыле никто не надевал, и я стояла на обочине без него, чтобы не показаться странной, чужой; да и «афганки» у меня так и не было, не выдали. Я носила в Зоне свой синий финский пуховик и светло-серые югославские полусапожки из московских привилегированных запасов. Голосовать попутным машинам сначала представлялось мне занятием малоприятным, но только в первые дни.
* * *
Володя с Дубашинским опять летали и мерили воздух над Зоной. Под конец смены с большим трудом уговорили пилота вертолета сделать круг над Славутичем. Измерения по цезию-137 стали еще одним сюрпризом, цифры оказались серьезно выше даже временных норм в Зоне. Это был январь 1988 года, строительство города заканчивалось, началась кампания по его заселению, хотя и здесь царила неразбериха, на меня же наорал Гасенко, когда я просила прокомментировать… Но это – детали, пусть Положение еще не утверждено, его все равно утвердят! И в нем ни слова об уровнях цезиевого загрязнения! Я стала искать научные словари, чтобы понять, чем это может быть опасно. Или, может быть, это не опасно? Раз в Славутиче строятся школы, детские сады, ясли, спортплощадки…
Информацию найти было непросто, учебников или словарей в Зоне не было, по крайней мере в моей доступности. Вовка тоже меня толком не просвещал; может быть, просто не умел объяснить? И тут мне опять помог Женя, мы сидели у Жоры, как всегда, и я пожаловалась, что ничего не могу узнать.
– Цезий-137? Довольно противный изотоп, Надюш, – Женя устроился поудобнее на крепком стуле, отхлебнул чаю и начал с готовностью объяснять. – Один из наиболее распространенных после аварии. Период полураспада у него – тридцать лет. Очень токсичный…
– То есть хуже йода?
– То есть чума или холера? – Женя смотрел на меня и вовсю улыбался.
Я надулась:
– Принимаешь меня за тупицу?
– Да ты что, ни в коем случае! Ты очень умная девушка!
В его тоне я почувствовала насмешку и надулась еще больше. Женя погладил меня по щеке:
– Ну, не обижайся, пожалуйста! Это нормально, что ты не знаешь. И ненормально, потому что ты здесь… и не знаешь. Йод-131 накапливается в щитовидке, но он короткоживущий, полураспад у него восемь дней примерно. То есть он давно уже распался. А цезий сейчас как раз в состоянии полной активности. И приводит к равномерному облучению всех органов и тканей, ну, естественно, в больших дозах – к развитию рака, поражению печени, сердца… в общем, ничего хорошего. Особенно он опасен для юных неокрепших организмов, кстати, – и Женя со значением посмотрел на меня.
Что-то промелькнуло в его взгляде, и он снова протянул руку, чтобы погладить меня по щеке, но удержался: Володя оторвался от беседы с Мишей и смотрел в нашу сторону.
21.01.1986
Еду на ЧАЭС на попутной скорой помощи на кресле врача. Дорога – красивейшая: сосны, опушенные тонким серебристо-прозрачным инеем… Индустриальный пейзаж, возникающий на подъезде к станции, уже почти не пугает – первое время мне виделось в нем нечто зловещее, какая-то мрачная сосредоточенность четких, как чертеж, линий вышек и проводов, кранов, турбин… все это чуть ли не вызывало нервную дрожь. А скольких нервов стоило мне постоянное осознание опасности! К скольким еженощным истерикам привел постоянный тошнотворный страх, который тут все умные называют радиофобией! Я боялась улицы, боялась любого прикосновения – листвы, трав, прикосновения к ручке двери, к перилам, к скамейке… Я боялась солнца, воздуха, боялась дышать… И вот этот изматывающий, изнуряющий, иссушающий мозг страх совершенно пропал, и теперь, полгода спустя, мне даже странно и смешно вспоминать около ЧАЭС, как я летом в этих местах не снимала «намордник» даже в машине.
Итак, еще раз: к чему только человек не привыкает…
Наша маленькая чернобыльская коммуна собирается почти каждый вечер – необязательно полностью, обычно заходят те, кто хочет. Из тех, кто в ней состоит, конечно, а состоят в ней, наверное, все порядочные и интеллигентные люди Чернобыля от 20 до 45 лет, москвичи, киевляне и чернобыльцы, всего около двадцати человек. Мы ищем и находим отдых, радость в общении, когда есть выпить – делаем это, когда нет – просто беседуем… В общем, так или иначе, но мое самоощущение приблизилось к нормальному. И панический страх исчез.
* * *
Никак я не могу успокоиться все-таки. Упорно ищу проблемы. Причем ищу их для статей, а нахожу, как правило, для жизни. Вот ведь характер ужасный!