Страница 143 из 154
Зажгли свечи («Только не четное количество», – попросила Женя), она достала гитару и запела – так выразительно, так удивительно вдохновенно, что у меня перехватило дыхание. Это был Мирзаян, бард, которого я не знала и никогда еще не слышала, но песня его «В паводок» как будто была написана о Зоне: «…облупилась кирпичная кладка, сгнил настил до последней доски. Посреди мирового порядка нет тоскливее здешней тоски. Оглянусь на эту ничтожную участь, нареченную жизнью моей…» Что за наваждение! Слезы потекли у меня по щекам, я никак не могла их удержать – а ведь вроде бы все было так хорошо и весело… Ко мне подсел Женя Зеленюк с салфеткой. Тем более что Вовка, увлеченный разговором с Дубашинским – они завелись о науке и, похоже, договаривались снова лететь над Зоной на вертолете, – моего состояния опять не заметил. Я быстро вытерла салфеткой лицо, Женя участливо и как-то нежно смотрел на меня.
– И зачем тебя сюда занесло? Сидела бы в Москве и печатала бы свои интервью со знаменитостями.
Риторический вопрос. Я бы сказала точнее: не занесло, а занес.
– Женя, – я обратилась к певице, – у меня с завтрашнего дня передача на радио Зоны, можно я тебя приглашу? Только если в студии записывать, она на станции… вообще-то, я могу тебя и здесь записать, на диктофон, интервью и пару песен, хорошо?
Пока девушка Женя собиралась с ответом, мужчина Женя с неудовольствием прокомментировал:
– Ну вот, приехали. Вам, девочки, только на станции толкаться не хватает, и так непонятно, что вы в Зоне делаете в вашем нежном возрасте.
Оказалось, что певице всего двадцать один – я никогда не сказала бы, что она совсем юная, даже моложе меня, такая в ней чувствовалась внутренняя сила. Женя пела нам весь вечер, и это было так прекрасно! Мы слушали, аплодировали, чокались коньяком и минеральным чаем, разговаривали, курили… И мысль о том, что с завтрашнего дня я работаю на самой Чернобыльской станции, потихонечку перестала меня мучить.
14.01.1988
Разбитый грязный автобус, дребезжа, подпрыгивал на ухабах, в ушах звучала «тема рока» – слава богу, приглушенно, неотчетливо. Я вышла у АБК, быстро огляделась и побежала внутрь, в здание, мимо стелы ЧАЭС и маячившего невдалеке Саркофага. Радиостанция – маленькое помещение с аппаратурой для записи – находилось на третьем этаже, туда вела кафельная лестница. В общем, ничего особенного, если не считать, что из окна было видно венттрубу, объединяющую третий и четвертый блоки.
В студии меня ждали Валера Ворона и Саша Колот, еще один радиожурналист из Киева, приехавший к нам работать. В отличие от невысокого, плотного и вполне серьезного Валеры, Саша, выпускник театрального института, был здоровым, довольно красивым малым, веселым и любящим подурачиться. Втроем мы быстро обсудили выпуск нашей передачи «Тридцать на тридцать», я строчила в блокноте: задачи выпуска, события и проблемы, о которых предстоит рассказать, имена тех, у кого нужно взять интервью… Оказалось, что мы вполне нормально понимаем друг друга, и мне было с ними, в общем, легко и приятно.
Задачи и темы были следующие: кампания по заселению Славутича, вопросы, которые волнуют партком, недостатки чернобыльского быта, выплаты подъемных сотрудникам… Я предложила сделать материал о науке в Зоне и встретиться с юной прекрасной певицей Евгенией Поляковой.
Из студии я ушла, вооруженная профессиональным записывающим устройством – объемистой сумкой на длинном ремне, с микрофоном в отдельном кармане. Это было очень шикарно!
* * *
Звоню одному из начальников, ответственных за Славутич, Гасенко, прошу прокомментировать для радио Положение о заселении, которое зачитывали на атомной станции в конце декабря.
– Вы что себе позволяете? Положение еще не утверждено!
– Так его уже зачитывали людям как утвержденное… Мы хотим, чтобы вы разъяснили…
– Я ничего комментировать не буду!
Звоню директору ТЭС Седову: с октября тянется ремонт котельной в вахтовом поселке Зеленый Мыс, обогрев бараков неполный, людям холодно! Он из ТЭС посылает меня в УС, то есть управление строительством, а в УС меня посылают обратно в ТЭС, а заодно и куда подальше.
Пытаюсь разобраться в истории с выплатой подъемных, говорят, незаконных. Мой старый знакомый Большаков, начальник отдела кадров, указывает на главного бухгалтера «Комбината», корейца по фамилии Пак, с которым встретиться невозможно, он вышел, он отъехал, он на объекте и так далее – в общем, он меня всячески избегает.
Зато моя записывающая аппаратура пригодилась, наконец, вечером: мы снова сидели у Жоры, и снова пела Женя.
Во всем этом бардаке была одна несомненная радость: мое ежедневное присутствие в студии не требовалось, звонки можно было делать из дома, а на интервью ходить по договоренности.
15.01.1988
Стою в очереди в кассу. Кассирша обещала открыть в 15 часов, уже 15:30, а ее все нет. Люди в рабочее время стоят по два часа в коридоре, подпирают стенки – хоть бы лавку им поставили, что ли! Наконец, окошко открывается, очередь начинает потихоньку двигаться.
Ильинична подъезжает на машине с мигалкой. Саша, шофер, говорит: «Постоим?»
– Да ты что, в такой очереди стоять! – И она из свободного кабинета звонит кассирше.
Та тут же выходит. Народ волнуется: «Почему? И так уже на полчаса опоздали! Приходить надо раньше!»
– Вас я забыла спросить, когда мне приходить! У вас, между прочим, рабочее время, чего тут стоите?!
А это уж откровенное издевательство, я как-то пыталась получить зарплату вечером, но милая кассирша ушла в шесть…
Ильиничне выдают зарплату без очереди, а я остаюсь слушать, как честят начальников нормальные трудящиеся. Заодно и историю с подъемными вовсю обсуждают: то ли их выплачивали законно, но тогда почему-то не всем, то ли незаконно, и те, кому их выплатили, теперь должны деньги вернуть.
Вся эта неразбериха вызывает ужасное возмущение народа, продолжающего тем не менее обреченно подпирать стенки в очереди. Мое решение разобраться и сделать проблемный материал об этом, а также об очереди в кассу крепнет с каждой потерянной минутой.
* * *