Страница 142 из 154
– А что делать? Вон Лена торчит теперь в Иванкове со своим мужем: ни денег, ни работы нормальной… А у нас тут – мечта прям! Мужики все свободные – жен-то они дома оставили… И зарплату хорошую платят, и сидим в хоромах…
* * *
– Ну все, старуха, ты здесь больше не обретаешься. Будешь теперь процветать на своей радиостанции, – ухмылялся шеф, запуская, как всегда, дым в потолок. – А ко мне сейчас придет наш вождь для приватного просмотра кинопродукции.
Он сидел, обставленный бутылочками «Боржоми» и обложенный блоками «Честерфильда», и лениво выбирал видеокассету из большой коробки, которая время от времени появлялась неизвестно откуда.
Я окинула взглядом эту картину и вдруг ужаснулась безнравственности его любимого выражения. Выражения, к которому он нас уже давно приучил, которое мы перестали замечать… Процветание. Оно было религией, смыслом жизни, богом Валенко в Зоне. Слово, по-видимому, пущенное не им, а «вождем» – старшим товарищем и другом, генеральным директором ПО «Комбинат». Это слово было так явно написано на сияющем самодовольном лице «мистера Валенко» (как, впрочем, и его покровителя, в чем я начала убеждаться), что только я со своим отсутствием жизненного опыта могла поначалу иметь сомнения по этому поводу. Впрочем, откуда мне тогда, сто лет… то есть пять месяцев назад было знать, что это такое – «процветание» на фоне чернобыльской беды? Какие грандиозные по своей безнравственности масштабы, какие уродливые формы может принимать это чудище!
– Что стоишь, как громом пораженная? Привидение узрела?
– Да нет, Александр Михалыч, просто хотела попрощаться…
– Соскучишься – заходи в гости, наши все тут остаются, куда они без меня! – расплылся шеф в довольной улыбке.
Соскучусь? По нашим сотрудникам?
Ну уж нет.
Все эти мужики, приехавшие в Зону без баб за неимением таковых, были голодные и злые. Как Троицкий, который сначала намекал на ухаживание, а потом орал мне, бешено вращая единственным глазом: «Тебе хорошо, ты пришла домой, нацеловалась со своим Вовой и сняла стресс, а нам всем тут каково?!» Все наши гуманитарии, журналисты и переводчики, были затравлены осознанием опасности, затравлены обязательным присутствием в отделе по десять часов в сутки, затравлены, наконец, великим и ужасным шефом, который держал их в черном теле, измывался, хамил и орал, как хотел, несмотря на то что многие из них были в полтора раза его старше. И в таком состоянии их поддерживала столовая Правительственной комиссии и эти странные синекуры – должности инженеров в отделе с окладами по высшим расценкам и с полным узаконенным правом ровно ничего целыми днями не делать. При этом не надо забывать, что в чернобыльском варианте оклады измерялись в четырехзначных цифрах… Но все они тем не менее боялись. Боялись дурным, склочным ужасом, как припадочные бабы, двух вещей: радиации и потери своего места. Как можно было собрать в отделе такой букет сгнивших цветочков – это для меня оставалось загадкой. Хотя, наверное, в этом проявился особый талант шефа. С другой стороны, теми, кто изначально не был гнилью, Валенко занимался с присущим ему изощренным коварством: настраивал друг против друга, унижал при всех, рассказывал за спиной небылицы, чтобы вызвать зависть, недоверие, ненависть коллег. Шефу нельзя было отказать во владении искусством манипулировать людьми и портить им жизнь.
* * *
Но я-то, кажется, наконец сбежала: покинула свою почти уже родную телетайпную навсегда. На дворе было 13 января, самый последний день старого года, и ночью наступал окончательный Новый год. Почему-то я всегда считала, что период между первым и тринадцатым – переходный, и только в ночь на 14-е новый год наступает по-настоящему.
Конечно же, старый Новый год справляли у Жоры.
Собралась вся наша коммуна. Хотя Жора предупреждал, что к ночи может быть рейд милиции, но, скорее всего, не у нас, менты уже заходили к нему часов в восемь и больше вроде бы не должны были появиться… Решили рискнуть – надо же отметить начало 1988 года вместе! Нам с Володей в этот раз удалось провезти через КПП целых две бутылки коньяка, которые я прятала от любимого уже пять дней, чтобы триумфально выставить на Жорином столе. Женя тоже привез коньяк, он весело распахивал куртку и демонстрировал внутренние карманы на пуговицах, в которые были засунуты плоские фляги. Мы с Галочкой под неусыпным оком хозяина дома («Тарелки берите здесь, фарфоровые! И рюмки, рюмочки, а не стаканы!») накрыли праздничный стол, все радостно устроились за ним, разлили коньяк по рюмочкам… И тут на столе появились снимки. Черно-белая серия о Зоне. Снимки были удивительные, совершенно непохожие на официальную фотохронику. Это была фотохроника настоящей Зоны, ее жизни, ее настроения, честная, полная, невероятно талантливо схваченная чьим-то фотоаппаратом. Жора показывал, а у нас открылись рты. Я, придя наконец в себя, потребовала у довольного Жоры, чтобы он указал нам автора.
– Да он тут, сидит и молчит скромненько, как всегда, – Жора выдержал эффектную паузу и указал на сидящего в дальнем конце стола Юру.
Я уже видела его в прошлый раз и знала, что он приехал за Жорой, что он фотограф, но не подозревала, насколько его взгляд, его видение глубоки и оригинальны и насколько его фотографии отличаются от всего, что уже было снято здесь.
Длинные черные с проседью волосы и борода, насмешливые глаза, неторопливые движения – Юра Косин выглядел случайно забредшим к нам века из пятнадцатого менестрелем. Рядом с ним сидела миловидная девушка, а за ее спиной стояла зачехленная гитара.
– А это Евгения Полякова, можно просто Женя. Она певица и бард, – продолжал конферанс Жора. – Жень, споешь нам?