Страница 139 из 154
Мы договорились встречаться на Ярославском вокзале. Надо было успеть до темноты, чтобы включить в доме свет и затопить. Женя ехал со своей девушкой Ниной и вез литры советского шампанского и прочих новогодних удовольствий, мы тоже, так что, вывалившись из электрички на нашей станции и увидев, что улица не слишком сильно завалена снегом, мы облегченно вздохнули. Оказалось, рано расслабились: академический участок, пожалованный моему деду в 1947 году, утопал в снегу, а длинная дорожка от калитки до дома была абсолютно непроходимой. Мы отхлебывали водку из бутылки и прокладывали тропинку в нетронутом снегу, проваливаясь чуть не по пояс, и это было так весело, так классно! Вывалявшись в этой девственно-белой и чистой пудре, мы, наконец, добрались до дома, с трудом отперли замерзший замок и, смеясь и толкаясь, ввалились в холодный, но такой красивый и чистый дом, опять полезли через снега за дровами, топили печь, грели воду и воздух электрической плиткой… К полуночи температура в доме поднялась градусов до пятнадцати, но нам это было нипочем, мы были счастливы вместе и понимали друг друга. По крайней мере, мне так казалось, потому что Жене ничего не надо было объяснять, он же был наш, чернобыльский! А его девушка Нинка смотрела на него с восхищением и в разговорах не слишком участвовала. В 12 часов ночи наши мужчины открыли одновременно две бутылки шампанского, устроив салют из пробок, мы чокались и желали друг другу счастливого 1988-го, потом еще долго пили и болтали, пока не повалились на две кровати в одной комнате, в единственной, которую мы относительно нагрели. Вдвоем под тремя одеялами было совсем не холодно, жарко даже! Мы с Вовкой не удержались и занялись любовью. Женя с Ниной тоже тихо возились на соседней кровати под кучей одеял, впрочем, кровать стояла далеко, у противоположной стенки, так что определить с точностью, чем они занимаются, не представлялось возможным…
С утра нас ждала за окном настоящая зимняя сказка. Ее тем более было видно, когда мы выскакивали по нужде – туалет внутри дома не был предусмотрен, удобства под ласковым названием «зеленый домик» находились в глубине сада. Дом был окружен лесом, и ели под снежными одеялами, и утопающие в снегу клумбы, и яблоневый сад со свисающей с ветвей жемчужной бахромой в середине нашего огромного участка – все это было так несказанно красиво! Мы допивали водку с шампанским, и я, наконец, была абсолютно счастлива. Потом вдруг повалил снег, засыпая с таким трудом проложенную тропинку к калитке, и мы поняли, что пора смываться. Быстро загасили печь, закрыли заслонку, заперли дом – замок отмерз и запирался гораздо легче – и двинулись на станцию к пригородной электричке, точно такой же, как в моем детстве миллион лет назад. Ни дом, ни калитка, ни улица Чайковского, вымощенная белым камнем (камня, конечно, не было видно под снегом, но я-то знала), ни станция с белой кассой, ни электричка из Загорска – ничего не изменилось с моего рождения, с моего раннего детства, с моих первых воспоминаний…
И это показалось мне неправильным, странным.
* * *
Женя Зеленюк был другом Дубашинского. Он приехал в Зону от Госкомгидромета и занимался измерениями радиоактивности в воздухе. На вертолете он сам почти не летал, его часть работы была теоретической. На неполных пять лет младше Володи, он уже защитил кандидатскую и имел немало научных публикаций. Родом он был из Львова, но после окончания Львовского университета переехал с мамой в Москву. Точнее, в Московскую область. У него было красивое лицо с правильными, немного женственными чертами, русые волосы и полноватая фигура. Рядом с худым, высоким и нервным Володей Женя выглядел приземистым и основательным. Он был доброжелателен и спокоен, мило шутил, много пил, как все мы, – замечательный, практически незаменимый элемент компании. Его подруга Нинка из Балашихи, жгучая брюнетка с красноватым отливом, ввела меня в заблуждение толстым обручальным кольцом на пальце – такого размера, как любят наши продавщицы из мясных отделов. Я некоторое время думала, что она за Женей замужем, пока они не объяснили, что это не так. Почему Нинка носила обручальное кольцо, я не понимала, но это было не мое дело. Тем более что я тоже носила обручальное кольцо, только тоненькое и на левой руке – когда Вовка мне его надевал, мы решили, что оно символизирует нашу помолвку, а помолвочное кольцо до́лжно носить на левом безымянном пальце.
В Москве мы больше не встречались – Женя с Нинкой уехали в свою Балашиху, а мы с Володей исполняли обязанности воспитанных членов семьи в моей квартире. Надо же было поздравить родителей и дедушку с бабушкой с Новым годом, посидеть вместе… То, что на совместных посиделках висела тягучая атмосфера – если не ненависти, то неприятия, хоть и хорошо скрываемого, все-таки моя семья была интеллигенцией, – я старалась не замечать. Отсидев ужин, мы убирались в мою комнату. Так продолжалось пару дней. А потом опять началось: кафе «Крымское», ресторан «Загородка», то есть «Загородный», и другие памятные нам с Володей места, отметившие начало нашей любви, – ежевечернее пьянство со случайными собутыльниками… Скорее бы в Чернобыль!
* * *
Восьмого января мы вернулись в Чернобыль. Вообще-то я должна была оставаться в чистой зоне пятнадцать дней в месяц.
В нашем доме все было по-прежнему. Галвинь жил на своей половине. Хотя к нему теперь время от времени приезжала жена. Он перед ее приездами становился нервным и с особым старанием убирал прихожую, мыл пол и вытирал пыль. Он и так не особенно с нами общался, а в ее присутствии становился совсем холодно-отстраненным, и даже на кухню при нас заходил только в случае крайней необходимости.
Зато дом Жоры напротив стал островком жизни в Чернобыле. И не просто островком, целым островом с изобилием фауны и флоры! На первом этаже Жора, как и собирался, оборудовал мастерскую по реставрации икон. Там за месяц собралась коллекция всевозможных предметов старины и деревенского быта, заботливо перетащенных нашим другом из брошенных домов по всей Зоне. Икон было много, они стояли на полу у стен в несколько рядов. Жора их гордо демонстрировал, прямо-таки экскурсию для нас проводил, при этом очень сокрушался о тех артефактах, которые ему не удалось спасти, то есть их успели украсть до него. В доказательство бессовестного мародерства в Зоне он показывал пустые киоты, резные рамы от картин и разные другие обломки, оставленные ворами в «разбомбленных» домах. (И это было действительно страшно, потому что украденные предметы растаскивались по стране со всей пронизавшей их радиоактивностью.)