Страница 13 из 154
– Да какая тебе разница! Я ведь все равно не собираюсь заставлять тебя полы мыть. А такая запись в трудовой – это, я тебе скажу, даже почетно. Первая запись у тебя – «корреспондент», а после – «уборщица», звучит, а? – Валенко громко захохотал. Потом, видя, что мне вовсе не смешно, перешел на доверительный тон: – А у меня, я тебе скажу, знаешь, какая запись в трудовой есть? «Ночная няня»! В детском саду работал. И ничего, не стыжусь, наоборот, всем показываю: смотрите, вот, я тоже вышел из пролетариата! Здорово помогает для партийного роста!
Но его партийная карьера меня мало интересовала. Я могла только повторить, что на уборщицу не соглашусь. На лице Валенко появилось неприятное, злобное выражение.
– Ну что ж… Очень жаль. В таком случае у меня нет для тебя места.
– Хорошо, я вернусь домой, в Москву.
Увидев, что я не шучу, что я действительно собираюсь уходить, Валенко вдруг как-то натянуто хихикнул и махнул рукой:
– А, ладно! Твоя взяла. Пиши заявление на «горничную».
* * *
Теперь мне предстоит пройти беседу в отделе кадров, одолеть медкомиссию, сдать экзамен по технике радиационной безопасности и оформить еще массу мелких бумажек. Это надо сделать за сегодня и завтра: во-первых, в любом случае не стоит продлевать до бесконечности пребывание в Зоне, а во-вторых, тогда с послезавтрашнего дня Валенко начнет отмечать мою вахту, и она совпадет с Володиной, так что мы сможем вместе уехать на межвахтовый отдых.
Со своим заявлением и размашистой резолюцией шефа на нем я побежала в отдел кадров через весь город. Зашла в большую комнату, середина ее была пустая, а вдоль стен стояли обшарпанные столы, и за ними, лицом к центру, сидели инспектора, так что вошедший попадал под перекрестный огонь взглядов.
Когда я заполнила первую, самую мерзкую форму советской анкеты для закрытых и секретных служб, со всем набором унизительных вопросов о родственниках за границей и судимостях близких и далеких, и подошла к одному из столов, две женщины, сидевшие за ним, многозначительно переглянулись. Потом с видом прокуроров начали допрос. Я отвечала на их вопросы – и не могла отделаться от мысли, что они не верят ни одному моему слову. Через несколько минут эта мысль стала мучительной, почти невыносимой, она перешла в ощущение вины, я уже точно знала, что виновна, только еще не догадывалась в чем. Зато они это знали… И все-таки придраться им было решительно не к чему. Допрос подходил к концу, и я уже хотела вздохнуть с облегчением, как вдруг та, чьи интонации были особенно неприятными, прочла в анкете, что я военнообязанная.
– Где военный билет?
(Так. Вот я и попалась.)
– Ой, простите, я оставила его дома. В следующий раз обязательно привезу!
(Так. Вот ты и попалась!)
– Никакого следующего раза. Без него не оформим. До свидания. Привезете – приходите.
Черт меня дернул честно заполнить анкету! «Забудь» я вообще эту графу, они бы никогда и не узнали ничего… Я начинаю униженно просить их. Самое обидное, что я очень хорошо знаю, что это – чистое издевательство, причины которого мне совершенно непонятны. Но в данной ситуации я ничего не могу поделать, только просить не заставлять меня сидеть в зараженной зоне лишнюю неделю, а то и больше, ожидая, пока из Москвы дойдет бандероль с военным билетом. Инспектриса разговаривает со мной грубо, кричит:
– Нет, я сказала! И не просите! Освободите место!
Я чувствую, что сейчас зарыдаю. Вторая женщина смотрит на меня с интересом, молча.
– Марь Иванна, да ладно, пусть она нам потом этот билет привезет, – наконец говорит она, заметив в моих глазах слезы.
Неожиданно Марь Иванна уступает, и мне дают направление на медкомиссию.
Выскочив на улицу, я присаживаюсь на штабель досок во дворе и нервно закуриваю. Проходящий мимо человек в спецодежде говорит спокойно:
– Не сидите здесь, доски грязные.
Я встаю, оглядываю свою светлую юбку, провожу пальцами по доскам. Никакой грязи, все чисто. Странно! Я сажусь обратно и вдруг подскакиваю, как ужаленная: «грязные» – ведь это в Зоне означает «зараженные»!..
* * *
Вечером мы с Володей идем в гости к его начальнику, куратору группы НИР, заместителю директора СП «Комплекс» Юлию Борисовичу Андрееву. Вовка уже много про него рассказывал, он его очень полюбил за ум и умение руководить; Андреев здесь герой, был на ликвидации последствий аварии с первых дней, чистил крышу машзала третьего блока от кусков графита и топливных сборок; а еще – он женился недавно, кажется, в третий раз, и жена его младше лет на пятнадцать, что вызывает у Вовки родственные чувства.
Открывает дверь Рита, жена, очень худая шатенка с нездоровым цветом лица. На вид ей лет сорок пять. Квартира однокомнатная, но по здешним меркам вполне шикарная: большая мягкая софа, стол, этажерка. Мы садимся на разболтанные, но мягкие стулья (в комнате, где мы живем, фанерные убожества на железных ножках). Андрееву на вид около пятидесяти, короткие курчавые волосы, открытое лицо, умные живые глаза. Как только он открывает рот, чтобы начать разговор, раздается телефонный звонок.
– Это уж как всегда, – роняет Андреев, потом что-то объясняет в трубку. Его не понимают. – Послушайте, ведь это очень просто, – говорит он устало. – Представьте себе, что на столе с тремя ножками стоит одноногий слон. Какой вес можно положить на спину этому слону, чтобы стол… – Я не разобрала конец задачи, Андреев, не глядя в нашу сторону, завершил беседу. Потом повернулся к нам: – Вы помните, как у Эжена Ионеску, этого французского драматурга румынского происхождения: «Ответственный врач должен умереть с больным, если они не могут вместе выздороветь»?..
Честно говоря, я помнила что-то
про
Ионеску. Вовка, конечно, не помнил ни «про», ни «как» и вообще подумал, наверное, что речь идет о соседе по этажу.
Эрудиция и вальяжность у этого подполковника Советской армии в запасе, однако, удивительные! В Вовкиной интерпретации биография Андреева выглядела так: он с мая 86-го отвечал за дезактивацию армией ближней зоны реактора и крыши машзала третьего блока, где были самые страшные уровни радиации. Там не могли работать даже роботы – они «сходили с ума», отказывала электроника; поэтому туда направили военных – они и отказаться не имели права, и сойти с ума не могли: по уставу не полагалось. А потом Андреев чего-то там не поделил с армейским начальством, плюнул и уволился в запас. А они в отместку не дали ему звезду Героя Соцтруда за ЛПА…