Страница 12 из 154
Ладно, пусть это только «гамма», но все-таки уровень радиации в Чернобыле всего в сто раз выше, чем в Москве. Для публики эти данные закрыты, но Володя под строжайшим секретом сообщил мне величины гамма-фона: в среднем 0,9 миллирентгена в час против 0,01 московских. А поля, в которых погибали люди в прошлом году, достигали десятка тысяч рентген в час… Следовательно, не так уж там теперь и опасно…
* * *
И вот снова – темный грязный вечерний Киевский вокзал… а наутро – Днепр: красота, гармония, успокоение… И штаб Минатомэнерго. Сегодня меня никто не встречает, и я трясусь в жестком и неудобном спецавтобусе вместе с другими ликвидаторами.
Рядом сидит женщина средних лет с удивительно милым лицом.
– Вы из Киева, да? – нарушаю я молчание.
– Да. А вы – из Москвы, я по акценту поняла. Вообще-то я тоже москвичка. Бывшая… – добавляет со вздохом.
За два часа дороги она успевает рассказать мне всю свою жизнь. Родилась в России, была замужем в Москве, очень любила мужа, но тот изменил ей, она узнала и не смогла простить. Развелась и уехала куда глаза глядят… В Киев.
– Встретила здесь моего нынешнего супруга, нашему сыну уже восемнадцать… Знаете, а я все никак не могу забыть своего первого мужа и понимаю теперь, что только его и любила всю жизнь. Я ведь летала тогда, мне все удавалось, жить было интересно! С тех пор двадцать три года прошло, а я ни разу не чувствовала ничего похожего…
У меня замерло сердце: господи, как страшно потерять любовь! И какое счастье, что я решила – и еду к моему Володе!
– А в Чернобыль-то почему? – интересуюсь осторожно.
– Да боже мой, надоела мне та жизнь! Я вступила в партию и начала было работать в парткоме. Сначала вроде бы понравилось, все-таки общение с людьми, я это люблю, а при моей инженерной специальности не очень-то можно было с людьми встречаться… А теперь как прочитала то, что о партии открывается, – ужас, ужас! – поняла, что не могу больше для нее работать, нет, не могу!.. Сын уже взрослый, от мужа устала, быт заел, безденежье… Вот и решила начать новую жизнь. А Чернобыль для этого самое подходящее место.
Алла Максимовна мне необыкновенно симпатична. Помолчав минуту, она говорит со вздохом:
– Да, Чернобыль – это, может быть, выход. Только там тоже все ой как непросто… Впрочем, вы сами увидите.
Коньяк я на сей раз не везу и пропуск есть, так что бояться нечего. На КПП я спокойно жду, пока менты закончат рыться в моем чемодане. Потом на внутреннем, «зонном» автобусе мы въезжаем в самый центр Чернобыля, к столовой СТО.
Володя ждет, я вижу его в окошко.
– Алла Максимовна, познакомьтесь, это мой муж! – Я чувствую, как подпрыгивает мое сердце и замирает сладостно на последнем слове…
Нам в разные стороны, и мы прощаемся, договорившись, что я позвоню, так как у Аллы Максимовны есть рабочий телефон…
– Володенька, осторожно, у меня очень тяжелый чемодан.
– Ничего, своя ноша не тянет, – говорит Вовка (с присущей ему банальностью, принимаемой мною тогда за простоту и цельность натуры). Я счастлива.
* * *
В этот раз мы поселились в общежитии на улице Кирова, 36, у Володиного приятеля, с которым он работал еще в Москве. Приятель и два его соседа уехали на межвахтовый отдых, и их комната оказалась свободной на восемь дней. Дом был похож на тот, где мы жили в первый мой приезд: большой, в восемь этажей, панельный, грязно-белого цвета; и комната похожа, только поменьше, метров четырнадцать. Разница была в том, что здесь в четырехкомнатной квартире с крошечным коридором проживало примерно двенадцать человек – по два-три в каждой комнате и один на кухне.
Вода, слава богу, здесь есть; наскоро умывшись с дороги, я бегу в здание Правительственной комиссии сообщить своему будущему шефу, что приехала, и максимально быстро, как и обещала; я горда, что, несмотря на трудности, сдержала слово. Как только Валенко видит мою трудовую книжку, его физиономия расплывается:
– Молодец, старуха! А мы уже тут все ждем, когда приедет новая суперзвезда журналистики! Значит, взяла своих редакторов за хобот? – извергает он вдруг.
Я столбенею: вот это лексика! Вот это фамильярность! Не веря своим ушам, растерянно лепечу, что готова немедленно оформиться на работу, как договаривались…
– Значит, так. Пиши! – Валенко дает мне лист бумаги. – «Прошу принять меня на работу в должности уборщицы с окладом восемьдесят пять…» Нет, погоди, сейчас я проверю, какой тут у нас самый маленький, восемьдесят пять или восемьдесят… Ага! «…с окладом восемьдесят рублей в месяц».
Мне показалось, что четвертый реактор взорвался у меня внутри. Я некоторое время ловила ртом воздух, наконец дар речи ко мне вернулся:
– Как же так?! Простите, Александр Михайлович, но я ничего не понимаю! Ведь мы договорились, что вы берете меня горничной и на полторы ставки, а вы говорите – уборщицей и с наименьшим окладом?!
– Извини, старуха, ничем не могу помочь. Я, когда мы разговаривали, думал, что у меня есть еще ставки, а потом заглянул в штатное расписание, а там – всего одно место уборщицы! Понимаешь? Так что это все, что я могу тебе предложить.
Вот это номер! Что же мне теперь делать?! Ведь я уже уволилась из редакции!..
Но даже если пути назад у меня нет, я не могу согласиться на такое издевательство! Ладно бы он только собирался уменьшить вдвое обещанный мне оклад – это еще можно стерпеть, в конце концов, я не за деньгами сюда ехала; но – уборщица?! Это слово меня добило. Битва с самолюбием, которая происходила во мне всю прошедшую неделю, практически не увенчалась успехом – а ведь требовалось примирить его со словом «горничная»: оно, уговаривала я себя, может, по крайней мере этимологически, вызвать ассоциацию с милой барышней из давних времен, в кружевном переднике… А теперь – нате вам! – уборщица, это исчадье советской действительности, эта гегемонша в халате неопределенного цвета и с грязной тряпкой в руках… Нет, слово «уборщица» в трудовой – это выше моих сил, это невозможно…
– Нет, уборщицей – это невозможно. Я не согласна.