Страница 11 из 154
Володя, правда, получил уже костюм защитного цвета и сомнительного фасона, но штаны ему были сильно велики; а казенные ботинки и вообще носить оказалось невозможно, такие они неудобные, тяжелые и безобразные. Куртка, правда, подошла; он ходил в ней, в джинсах и в новых импортных летних туфлях, купленных мною по случаю, – следовательно, в Москве будет ходить в том же, поскольку других джинсов и туфель у него, честного инженера, просто нет.
Дома наконец-то дали воду. Правда, из горячего крана шла чуть теплая, а из душа не капало совсем. Тем не менее я залезла в ванну и с удовольствием долго лила воду на себя, набирая в ковшик из крана. Потом, увидев под раковиной коробку с порошком, решила постирать Вовкины майки и полотенца, сделала в ведре пенящийся раствор, опустила в него руки… и тут только с ужасом обнаружила, что на коробке написано: «СФ-2У. Средство для дезактивации оборудования и военной техники. Дозировка: для дезактивации танковой брони – 1 столовая ложка на 10 литров воды».
Как ошпаренная, я выскочила из ванной и нос к носу столкнулась с одной из наших неприветливых соседок – в комнате напротив жили три женщины, но они почему-то с нами не здоровались и не разговаривали – может, мы очень уж им ночами мешали? Но в тот момент я забыла об этом:
– Ой, простите, помогите, пожалуйста! Представляете, я начала стирать полотенца в том порошке, что был под раковиной, руками!!! Что теперь со мной будет?!
Женщина с удивлением воззрилась на меня. Потом хмуро сказала:
– А ничего не будет. Стирайте дальше. Только много не берите, этот порошок здесь не достанешь, надо беречь.
(Пожалуй, с точки зрения радиационной безопасности это было единственное мое верное действие в Зоне.)
* * *
Ужинать мы пошли в столовую на улице Кирова, тот самый барак, что я видела вчера днем. Огромный, как ангар, в народе он был прозван «кормоцех», «кормушка», «эс тэ о» (СТО – до сих пор не знаю, как расшифровывается эта аббревиатура), и там питалась бо́льшая часть ликвидаторов. Перед ним на земле блестела огромная лужа – в корыто для «дезактивации» постоянно текла вода из протянутого откуда-то шланга, а из корыта она, естественно, вытекала на асфальт. С большим трудом мне в моих босоножках удалось преодолеть это препятствие, не замочив ног, как и нескольким женщинам, неуклюже скакавшим рядом. Никаких других средств контроля и борьбы с радиацией и здесь не было.
Внутри, в неярком свете дневных ламп, открывалась взору картина слегка фантасмагорическая и немного пугающая. Сотни людей в одинаковой одежде сидели за колченогими столами и ели алюминиевыми ложками и гнутыми вилками из железных мисок, стоящих на подносах; другие толпились в очереди у стойки раздачи, протянувшейся во всю длину зала справа. Над всем этим оруэлловским, из «1984», пейзажем на балкончике торчал одинокий глаз телевизора.
Впрочем, в очереди меня пропустили вперед; Вовка был рядом, хоть и виновато улыбался, как бы извиняясь за все это, но рядом; по телевизору крутили мультики, «Ну, погоди!». Мы обменяли два Вовкиных талона с надписью «Ужин» на два подноса с мисками супа и мяса с картошкой, стаканом чая и пачкой сметаны.
Уплетая этот «ликвидаторский» ужин, я старалась не смотреть по сторонам: у этих людей, сидящих вокруг, которых я бесконечно уважала за героизм, за святую самоотверженность, были такие пустые лица, что у меня внутри начало шевелиться что-то нехорошее, что-то похожее одновременно на сомнение и на ужас…
На следующий день я уезжала. Сначала спецавтобусом в Киев, а потом – поездом в Москву. Перед отъездом забежала к Троицкому, и он на внушительном бланке напечатал для меня что-то вроде вызова: «Товарищ Петренко Н. П. приглашается для работы в обслуживающем персонале Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС и в ОИиМС. Просьба оказывать содействие».
Странная аббревиатура меня заинтриговала:
– А что это – ОИиМС?
– Ну вот, приехали. Что же ты, не знаешь, где работать собираешься? ОИиМС – наш отдел: отдел информации и международных связей.
Юридической силы эта бумага не имела, никаких гарантий не давала, но кое в чем мне все же помогла: я показала ее начальнику вокзала в Киеве, и он продал мне билет в Москву на тот же вечер без очереди, хотя официально билетов из Киева на ближайший месяц не было никуда.
Я ехала домой, чтобы через три дня вернуться обратно. В Зону. Насовсем.
Глава 2. В зону насовсем
В Москве была среда. В Москве было лето, солнце, родители, дед с бабкой, друзья, наконец.
В Москве не было Володи.
И не было радиации…
Впрочем, я ведь уже все решила. И меня
там ждут.
Родители, конечно, в ужасе. Бабушка плачет навзрыд, у нее плохо с сердцем. Бабушку очень жалко, она ни при чем в моей истории чернобыльской любви.
Я решила, решила…
Увольняюсь из своей редакции. Увольняюсь насовсем, бесповоротно – обратно они меня не возьмут, на мое место сразу же нашлись желающие. Все спрашивают, где я собралась работать, я опять немею, твердо решив молчать: эти бурные всплески эмоций – изумления, сожаления обо мне, ужаса – переносить невозможно.
Где-то на бюрократических этажах с моими документами происходит обычная заминка. Я понимаю, что их, скорее всего, не подготовят до конца рабочей недели и придется ждать понедельника. Я не могу себе этого позволить, три лишних дня – это слишком долго! И тогда я, как электропилой, начинаю резать их словом «Чернобыль». У женщин в отделе кадров и бухгалтерии вытягиваются лица, и документы они оформляют немедленно, а зам главного, присутствовавший случайно, долго жмет мне руку и благодарит за мужество.
Дома отец и дед проводят со мной беседу о воздействии радиации на организм, из которой мне запоминаются два тезиса: «Ведь кроме гамма-излучения есть еще так называемые горячие частицы, альфа, они там могут быть повсюду, и если вдохнешь или проглотишь такую частицу – вокруг нее в легких или в желудке вырастает злокачественная опухоль…» и «Последствия радиации могут, например, проявиться только в третьем поколении, на твоих внуках…». От мысли о больных внуках (с двумя головами, что ли?) начинает неприятно сосать под ложечкой.
Вокруг меня и надо мной причитают женщины нашей семьи. Сцены – точно как во время проводов в Сибирь декабристских жен. Собираюсь надолго, плотно набиваю чемодан, бегу в аптеку за лекарствами – кто знает, где там лекарства доставать? Аптека – единственный советский магазин, где можно купить почти все, что ищешь, и от этого настроение улучшается.