Страница 10 из 154
– Я только их курю. А то ведь как обычно бывает: приедут иностранцы, предложат нашим сигареты – а они сразу хватают… А мне если предлагают, я говорю: спасибо, у меня есть, всегда курю эти, привык… А теперь выкладывайте все о себе, – масленые глазки разгорелись живейшим любопытством. – Я всегда говорю тем, кто приходит ко мне устраиваться на работу: лучше вы сами о себе все расскажете, чем мне потом о вас расскажут. А в том, что любая деталь, о которой вы умолчите, станет мне известна, не сомневайтесь – у нас здесь соответствующие службы очень хорошо работают.
Мне решительно нечего было о себе выкладывать. Я даже растерялась. Валенко не преминул воспользоваться моим замешательством, и мне пришлось ответить на несколько бестактных и нескромных вопросов об отношениях с Володей. По наивности своей я тогда полагала, что так и надо.
«Ага, все ясно, – прозвучало комментарием, – значит, женат и двое детей, а туда же!»
Однако мой будущий шеф явно остался не удовлетворен. Казалось, он ожидал чего-то сногсшибательного, чего-то сенсационного в моей биографии, к примеру, скажи я, что состою в розыске, – и он обрадовался бы! В конце концов, видя, что зацепиться решительно не за что, он допросил меня, в каких московских ресторанах я бывала, гордо назвав несколько, вероятно, по его мнению, самых крамольных и обнаружив весьма слабое знание московской конъюнктуры (как я впоследствии догадалась, таким образом во мне пытались выявить замаскированную валютную проститутку), – но и тут его постигла неудача, так как никаких подозрительных заведений, кроме Дома кино, я не посещала. Тогда он уперся мне в глаза сверлящим взглядом, долженствующим меня смутить и заставить расколоться:
– Это – все? Не верю! Говорите же, я вас уверяю, лучше будет, если сами расскажете!
В ужасе перебирая свою безнадежно незапятнанную жизнь, я понимала, что обрадовать шефа решительно нечем, и вдруг – забрезжил свет! – с облегчением вспомнила подробности недавней ссоры с любимым, когда были и суицид, и милиция… Я тут же рассказала об этом Валенко, вспомнив еще почему-то и детские книжки о пионерах, которых допрашивали в гестапо…
Слабое и недоверчивое, но все же подобие удовлетворения мелькнуло в масленых глазках:
– Ну вот, теперь другое дело, я знал, что хоть что-нибудь обнаружится… Впрочем, мне бы все равно сообщили, – спохватился он. И жестко продолжил: – А теперь решайте: идете ко мне горничной на полторы ставки? Запроса на перевод я вам не дам, потому что оформлю вас временно, на два месяца. А потом переведу на хорошую должность.
Я согласилась. Срочно, назавтра, уволившись насовсем с места, куда с таким трудом попала, оборвав все концы и полагаясь только на слово будущего шефа.
Внутри назревала истерика.
* * *
На Вовкиной «вилле» стоял огромный букет роз, самых настоящих, красных. Оказалось, это для меня по Вовкиной просьбе притащила девушка Тома из «радиобиологической лаборатории», а попросту – из припятских теплиц. Начальник теплиц Николай Иванович Артемов и Томка жили в том же доме-теремке.
Сама Томка курила на лавочке в саду, отгоняя комаров. Мы с Володей сели рядом. У Томки – курчавые темные волосы; милая улыбка открывала прокуренные черные зубы.
– Я здесь за ребятами ухаживаю, за всем отделом науки, они у нас в Зоне самые умные, самые красивые! – Она заразительно засмеялась. – Вот, обещали меня взять к себе в «Комплекс», а то мой начальник – такая сволочь, совсем замучил… Только я им говорю: зачем я вам, вы – физики, а у меня и образования-то нет, я – торгашка, в торговле всю жизнь работала…
Я не знала, что на это отвечать, а Тома смотрела выжидательно круглыми чистыми глазами – такие глаза, широко раскрытые, прозрачные, я видела впервые; и я еще не знала, что отныне часто буду встречать в Зоне этот взгляд, названный мною позже «феноменом птичьего глаза». И виновата здесь была отнюдь не радиация…
– Спасибо тебе за цветы, Тамара, такие классные!
– Ага, и не мутанты вовсе! А то все брехали: в Припяти через год после аварии цветы будут та-акие! Огурцы будут та-акие! Крысы будут та-акие! (Она развела руки на полтора метра.) Одним словом, мутанты!
Меня от последнего слова слегка передернуло, а Тамара опять заразительно захохотала. Она – из города Макеевки, мать-одиночка…
Вечером мы с Володей гуляли по тихим зеленым чернобыльским улочкам. Они были безлюдны и слегка запущены, но это только добавляло им очарования. Над головой висели каштаны, в садах зрели яблоки, пахло пряной летней зеленью, цветами… Мы счастливо смеялись, я вскарабкалась любимому на плечи, ехала, задевая лицом широкие каштановые листья, и даже запела…
Володя сказал:
– Надюш, не надо петь на улице!
– Да? Почему? Никого же нет!
– Да нет, не поэтому… И вообще, я зря нес тебя под деревьями, – пробормотал он, осторожно опуская меня на землю, и в его взгляде я прочла внезапную тревогу и сожаление. – Вот черт! Не подумал…
У меня потемнело в глазах. Господи! Как же это я забыла?! В упоении счастьем с любимым я совершенно забыла, где нахожусь! Мне казалось, что мы гуляем на даче или приехали отдыхать в какое-то приятное местечко…
В этот момент я, наверное, впервые осознала, какие жестокие и коварные шутки может играть с человеком радиация… Впрочем, степень моего ужаса и Володиного мимолетного испуга почему-то несоизмеримы.
* * *
Формально одежду и обувь, которую носишь в Зоне, вывозить за ее пределы запрещается. Поэтому запрещено, естественно, носить в Зоне свои вещи.
Но тут возникают многочисленные вопросы. Как, например, не вывозить рубашки, если стирать их на месте невозможно (днем воды у нас в квартире не было), а казенные полагается менять на складе спецодежды один раз в три месяца и брать не больше трех штук? И как – совсем уж непонятно! – как не ходить по Зоне в своей одежде, если никакой другой нет? Я вот, например, приехала на три дня, вела переговоры с начальством, нигде не пряталась, открыто ходила в светлых летних юбке и блузке, заметных на улицах Чернобыля, как революционный флаг над Бастилией, – и никто не только не заставил меня переодеться, но даже и не остановил.