Страница 101 из 154
Отлично! А если бы проверки не было? И вот еще интересно: сколько времени люди спали на этом белье до проверки?
А вот поучительные, но неутешительные сведения для нас с Вовкой:
УЖКХ приняло от облбыта в Чернобыле прачечную, которая рассчитана на 1600 кг в сутки при работе в две смены. Сейчас стирается примерно 1200 кг в сутки. Пока можно только стирать, но не гладить. Для организации глажки необходимо приобрести гладильные прессы, да и помещение очень маленькое. Ведь должна быть отдельная линия для «грязной» одежды, отдельная – для «чистой». Есть решение об открытии линии по стирке спецодежды. Открыли маленькую прачечную на Полупанова, 2, но с 15 декабря санэпидстанция закрывает ее: она не приспособлена, высота 2 метра, негде полоскать белье.
Главная трудность – наладить в зоне стирку спецодежды. Если пустить второй поток с «грязной» одеждой, то есть опасность загрязнить аппараты. Тогда нельзя будет стирать и чистую в радиационном отношении одежду. Ведь норма для постели до 100 бета-частиц, а для спецодежды 200 бета-частиц.
Есть хорошая прачечная в городе Припяти, которая почти не используется или используется СП «Комплекс» слишком осторожно. Площади там большие. Достаточно завезти оборудование, и будет налажена работа по стирке и обслуживанию всей зоны. Из Москвы из института биофизики АН СССР приезжал научный сотрудник к. т. н. П. Фадеев. Он после изучения вопроса рекомендовал использовать эту прачечную. Кроме того, этот институт обещал помочь в составлении рецептуры составов для стирки с тем, чтобы белье и одежда одновременно стирались и дезактивировались. В настоящее время стирка производится обычными стиральными порошками.
Из Москвы обещали помочь с составлением рецептуры порошков для стирки! Ни больше ни меньше, на двадцатом месяце с начала ЛПА…
А набор воспитателей для общежитий, похоже, в Зоне считают более важным делом, чем обеспечение радиационной безопасности.
* * *
– Старуха, тебе, между прочим, если хочешь на радио работать, надо обоснование ко всему штатному расписанию отдела состряпать! А то эту вашу группу радиовещания не утвердят никак. – Шеф выпускает кольцо дыма, которое зависает над моей печатной машинкой. – И беги давай в отдел кадров, там тебя ждут, приказ на тебя не подписан.
Он бросает мне на стол проект приказа, к которому подколот листочек: «Прегласить».
Ага, отдел кадров было велено «подвергнуть критике». Вот как раз возможность разобраться почему.
Вопреки описанию, заведующий отделом кадров Нефёд Афанасьевич Большаков производит впечатление приличного человека. По крайней мере, не чиновный хам, как большинство здесь. Он вызвал меня из чистого любопытства: «Что за броски: горничная, потом вдруг – диктор? Где вы пошли, так сказать, на сделку с совестью?» Я отчаянно вру, что осваиваю метод Кольцова. Михаил Ефимович Кольцов, основатель журналов «Огонек», «За рубежом», «Советское фото» и еще десятка, использовал метод смены профессии. На журфаке о нем читали лекции – о методе и о Кольцове, самом известном советском журналисте. Он, чтобы писать свои выдающиеся статьи, устраивался работать то таксистом, то летчиком… Правда, в лекциях и учебниках не упоминалось, что настоящее его имя было Моисей Хаимович Фридлянд и что в 1940 году его расстреляли.
Нефёд Афанасьевич не знает про Кольцова, зато знает кое-что про Валенко. Из двух-трех брошенных Большаковым весьма осторожных фраз я поняла: он осведомлен о том, что вытворяет наш шеф, и не одобряет… Теперь ясно, чем он помешал шефу! Как там Валенко собирался, «сожрать с помощью средств информации»?
Злая инспекторша отдела кадров оказалась в итоге доброй женщиной (может, после того, как увидела, что я выхожу от начальника?), и я вдруг вспомнила, что это она помогла мне в день устройства на работу, в первый день моего прикосновения к отвратительной чернобыльской бюрократии. Она тогда заступилась за меня перед коллегой Марь Иванной, готовой заставить меня сидеть в Зоне лишнюю неделю и ждать, пока из Москвы доставят мой военный билет. Ну, или ехать самой за этим билетом из Зоны на перекладных… Кстати, больше им мой военный билет никогда не понадобился, хотя я честно привезла его на следующую вахту.
А обоснование к штатному расписанию отдела, которое шеф мне заказал, – опять должна быть его работа, это входит в обязанности начальника ОИиМС. Впрочем, он дал указания: ввести в штат шестнадцать новых единиц инженерно-технического состава и доказать сомневающемуся начальнику отдела кадров, что они нам совершенно необходимы.
* * *
Вернувшись из отдела кадров, я выяснила, что сегодня моя очередь прослушивать «вражеские голоса». Я этим еще не занималась. И слухи в Киеве на Бессарабке не собирала, это, наверное, было более престижное занятие, меня пока не удостоили.
Прослушивание состояло в том, что ответственный дежурный по отделу садился перед магнитолой и, настраивая ее то на «Голос Америки», то на «Немецкую волну», то на разные другие запрещенные в Советском Союзе радиостанции, слушал до упада, до середины ночи, пока программы не заканчивались. Почему-то в Чернобыле их не глушили. Вся эта странная процедура имела целью выловить в потоке информации антисоветские высказывания о Чернобыле, ликвидации последствий аварии и атомной энергетике в СССР в целом. По итогам прослушивания дежурный составлял отчет, который следовало на следующий день положить на стол начальнику отдела. Конечно, слушать запрещенные радиостанции было интересно и здорово! Хоть и тяжеловато, ведь назавтра нужно было быть на работе с утра, как обычно.
В результате этого чрезвычайно важного для ликвидации последствий аварии занятия из-под моей руки, то есть печатной машинки, вышел опус на семь полных страниц. В нем не было ни слова о Чернобыле или атоме.
Я записывала вражеские голоса стенограммой, изобретенной мной в университете для конспектирования лекций. Тогда у меня полкурса одалживало тетради перед экзаменами. И вот в пустом отделе, у магнитолы, повеяло моей юностью… и каким же все это теперь кажется далеким! Как будто не было пяти лет, проведенных на проспекте Маркса, напротив Манежа, в историческом здании МГУ, в котором теперь только один факультет, наш…