Страница 94 из 129
, – вскричала она, – что случилось?! Ты так грохочешь, Борис, что можно подумать, в дом ворвались ковбои!
– Ах, ковбой, даже ковбой! – бушевал Борис. – Разве нет у меня причины безумствовать? Сначала приходится смотреть, как ты бегаешь за этим певуном, за этим Винкелем и пожираешь его глазами, будто тебе никогда в жизни не перепадало съестного – ну, bon, пускай, хотя это и неуместно, в высшей степени неуместно, как говорит дядя Хохвальд…
– Дядя Хохвальд должен получше присматривать за своими родственниками… – сухо заметила Фуксия.
– Но он же ничего не учиняет, он заботится и о тебе тоже, – вскричал Борис, бегая туда-сюда.
– И по какому праву, please
[213]
[Здесь: позвольте (англ.).]
? – спросила она, сморщив носик.
– Ну, это же ясно как дважды два – потому что он мой дядя! – выдвинул Борис свой аргумент.
– Твой – но не мой!
– Но это все равно: ты моя жена, а я его племянник, о котором он заботится! – обозлившись, кричал Борис. – И поскольку он обо мне именно что заботится, он твои глупые выходки с этим Винкелем в своем доме терпеть не станет. Понятно?! И я этого тоже не потерплю!
– Indeed!
[214]
[Разумеется (англ.).]
– отреагировала Фуксия с непоколебимым спокойствием. – О, если ты закончил, Борис, будь добр, закрой то окно, please
[215]
[Пожалуйста (англ.).]
.
Борис захлопнул окно так, что оно зазвенело.
– Thanks
[216]
[Спасибо (англ.).]
, – любезно поблагодарила Фуксия.
– Ах, ерунда, – пробурчал Борис. – «Тhanks!» А вот я тебя совсем не благодарю и запрещаю такие вещи!
Фуксия слегка качнулась в своем кресле и улыбнулась, и это, к счастью, так разозлило Бориса, что он вновь неистово бросился в уже почти проигранную битву.
– Запрещаю! – завопил он так, что голос его сорвался, и некоторое время он кашлял, а потом продолжил совершенно добродушно: – Знаешь, Фуксия, люди просто смеются над тобой, бока надрывают, когда видят, как ты этому мужчине, этому Винкелю, тайно подсовываешь записочки!
Стоп! Фуксия внезапно перестала покачиваться на своем кресле и выпрямилась, как кобра, нацелившаяся на врага.
– Кто это видел? – спросила она резко.
– Ну, кто же это видел? – повторил Борис, и Сашино имя едва не слетело у него с языка. Но, к счастью, он вовремя сообразил, что для сохранения мира в семье мудрее будет промолчать.
– Кто это видел? – повторила Фуксия, особым образом подчеркивая каждое слово.
– Ну, скажем, кое-кто, не страдающий близорукостью, – парировал Борис и постарался вновь привести себя в состояние ярости, хотя теперь, под взглядом горящих очей супруги, несколько заробел. – Итак, коротко и ясно, – возвысил он голос, – коротко и ясно: я таких глупостей не потерплю, и с этой минуты, если они не прекратятся, я с тобой разведусь – без всякого снисхождения!
– О, welcome
[217]
[Здесь: пожалуйста (англ.).]
! – с издевкой засмеялась она.
Борис счел момент подходящим для отступления. Преисполнившись достоинства, он направился на выход и, взявшись за дверную ручку, еще раз обернулся.
– В самом деле, Фуксия, так не пойдет, – сказал он убежденно. – Здесь, в нашем кругу, в Европе, считается ужасно дурным тоном, если кто-то обхаживает другого с таким фанатизмом, что этот другой не знает, куда ему и деваться, и…
– O, very well
[218]
[Очень хорошо (англ.).]
! Большое тебе спасибо за любезное наставление, – ответила Фуксия вызывающе спокойно. – Но если юная девушка, прекрасно воспитанная и благородных кровей, отправляется на ночное рандеву, как наша гордая Зигрид и мудрый кавалер Спини прошлой ночью, то это определенно очень хороший тон, не так ли, my sweet
[219]
[Мой дорогой (англ.).]
Борис?
– О, да что ты! – воскликнул Борис ошеломленно.
– Видела собственными глазами! – кивнула Фуксия ему в ответ.
– Правда, не шутишь?
– Exactly so!
[220]
[Именно так (англ.).]
– Разрази меня гром, что же на это скажет дядя Марсель? Ну, я точно знаю, что кое-кого выставят, – тут никаких сомнений нет. И я лично не буду плакать вслед этому противному малому с глазами-крыжовниками, ни единой крокодиловой слезинки, зови меня хоть Кризопрасом, хоть Укачиным!
Это Борис произнес уже по другую сторону двери – с тем он и направился обратно в комнату князя.
Там Саша как раз собирала свои рисовальные принадлежности.
– И как? – спросил Хохвальд не без некоторой озабоченности, так как на лице Бориса читалась совершенная растерянность.
Но спрошенный только отстраняюще взмахнул рукой.
– Дело сделано, – заверил он. – Я основательно изложил Фуксии свое мнение…
– Правда основательно? – усомнилась Саша.
– Ну, думаю, да. Я кричал так, что у меня до сих пор горло дерет. Она же, впрочем, восприняла все совершенно спокойно.
– Естественно! Когда кто-то орет, все остальные по большей части затихают, – произнесла Саша сухо. – Спрашивается только, поняла ли она, отчего это ты так распалился.
– Ну, думаю, да, – промолвил Борис со значением. – Когда я раздражен, я бываю ужасен… А я
был
раздражен!
– Но у тебя было такое – как это назвать… Смущенное лицо, когда ты вошел, – сказал Хохвальд, покачав головой.
На лице Бориса торжествующее выражение вновь сменилось на то самое – названное.
– Да, дядя, знаешь ли, – начал он, – это еще одна поразительная история. И лицо мое было смущенным, так как я не мог однозначно решить, стоит ли ее вообще при тебе упоминать…
И Борис пересказал слова Фуксии относительно Зигрид и Спини.
– Конечно, ты должен был рассказать, – воскликнул Хохвальд, нахмурившись. – Это твой долг, ты ведь знаешь, на меня возложены обязанности опекуна Зигрид. Дальше не беспокойся, положись на меня. Я использую свою власть, насколько ее хватит.
Тут на его руку легла холодная, дрожащая ручка, и князь взглянул в Сашино бледное, искаженное болью лицо.
– Не зли его, дядя, он опасен, – попросила она тихо.
Хохвальд с нежностью заключил прекрасную, тонкую ручку некрасивой в свои ладони и поцеловал почти благоговейно, с почтением, – Саше эта новость, несомненно, разбила сердце и ледяным дыханием погубила слабый росток надежды, и все же она преодолела себя, чтобы предостеречь его о том, к кому она так долго и безнадежно питала необъяснимую любовь.