Страница 93 из 129
деньги, мол, заработаны потом и кровью и вовсе не для того, чтобы их пускали по ветру. Bon! Так что об этих вещах мы больше никогда не говорили. Мы живем полностью за счет Фуксии, это правда, и я могу считать себя гостем, которого наилюбезнейшим образом пригласили на венчание и которого теперь нельзя просто так выставить за дверь. И вот я спускаю ей с рук самые странные вещи. И денег на карманные расходы у меня тоже нет.
Хохвальд был возмущен.
– Ох уж эти злополучные браки по расчету! – воскликнул он. – Однако нет смысла больше обсуждать это. Но я не освобождаю тебя от ответственности, Борис. Ты мужчина, и твое дело завоевать авторитет в собственном доме!
– Женись
ты
на Фуксии, дядя, тогда и увидишь, у кого будет авторитет, – предложил Борис князю вполне дружелюбно, но на самом деле его гнев достиг стадии белого каления.
Столь любезное предложение Хохвальд проигнорировал.
– Не могу поверить! И ты это терпишь? Неужели ты никогда не объяснял Фуксии, как недостойны такие отношения?
– Не помню, называл ли я это недостойным, но «отвратительным» точно называл, – ответил Борис торжествующе. – По правде сказать, я был в ярости, а когда я в ярости, дядя, то в выражениях не стесняюсь, и это была первая наша сцена, дядя. Случались ли у тебя уже сцены с тетушкой Ирис?
Князь невольно усмехнулся. Ирис и сцена в подобном жанре! Впрочем, вопрос он проигнорировал.
– И? – побудил он Бориса рассказывать дальше.
– И? Ах, ты имеешь в виду, что она ответила? Она сказала: «By Jingo, the boy is bold!»
[211]
[Клянусь Богом, мальчик храбр! (англ.) Выражение «By Jingo» (предположительно, возникшее из «by Jesus», «клянусь Иисусом») вошло в обиход во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, из воинственной английской песни. Оно даже породило термин «джингоизм», применяемый и в Америке.]
Она правда сказала «By Jingo», дядя! И тут уж меня понесло как следует, и она даже по-немецки заявила: «Закрой рот!» Она всегда говорит по-немецки, если хочет показаться особенно грубой. Ну, дядя, я и подумал: кто умнее, тот уступит, ибо, в конце концов, надо все же оставаться порядочным человеком, а побираться мне совсем не нравится, даже и у собственной жены.
Хохвальд промолчал – он задумался, в то время как Борис снова принялся ощупывать завязки на своей обуви. Наконец князь снова взял слово:
– Относительно твоей просьбы – я немедленно все улажу, тут нечего и обсуждать. Относительно же твоей собственной зависимости от Фуксии…
– Как бы не так, дядя, нет тут никакой зависимости, – вставил Борис. – У меня же есть жалованье, прибавка от мамы и мои долги, а у нее свои миллионы, так что мы оба обеспечены. В некотором роде я же питаюсь в твоем хлебосольном доме, и все это не делает меня зависимым…
– А по-моему, делает, – спокойно возразил Хохвальд. – Я поговорю на эту тему с Фуксией – так не может продолжаться!
– Ты, дядя? – Борис хлопнул в ладоши. – Что ж, желаю удачи. Пользы это принести не может, но, надеюсь, и вреда тебе не причинит.
– Ни в малейшей степени, – последовал полный спокойствия ответ.
– Ну, дядюшка, не скажи. Что, если она и с тобой по-немецки заговорит?!
– Не беспокойся, я и сам собираюсь говорить с ней по-немецки, в этом будь уверен, – сказал Хохвальд, невольно улыбнувшись. – Я побеседую с Фуксией на этот счет, а ты с ней должен точно так же обсудить другие вещи!
– Я?
– Да, Борис, ты. Твоя жена далековато зашла в деле почитания аус дем Винкеля как артиста, слишком уж она полна энтузиазма относительно него. Ты этого не заметил?
– Честно говоря, дядя, меня это ужасно бесит.
– Так положи этому конец!
– Да как же? – беспомощно возопил Борис.
– Запрети ей. Поведение Фуксии в высшей степени неподобающее, и в моем доме так продолжаться не может.
– Знаешь что, дядя? Скажи ей сам – все уж одно к одному, – предложил Борис.
– Нет, – возразил Хохвальд так решительно, что все дальнейшее Борис огорченно проглотил. – Есть вещи, в которые третий вмешиваться не должен. Надеюсь, что ты по возможности скоро запретишь Фуксии преследовать Ганса аус дем Винкеля. Это смешно и недостойно… Неподобающе во всех смыслах.
Борис с удрученным видом снова надел сюртук.
– Bon, – вздохнул он, – будет сделано. Но с таким же успехом я мог бы проповедовать доске – ей столько же дела до моих запретов, как и Фуксии.
– Ну так заходи с козырей, Борис, – ответил Хохвальд. – Сообщи Фуксии, что тебе известно, что вчера вечером, после ужина, она тайно передала записку аус дем Винкелю.
Борис отшатнулся, как ужаленный, и густо покраснел.
– Это… это неправда! – вскричал он.
– Правда. Твоя сестра собственными глазами видела это.
– И что же было в том послании?
– Тут уж, дорогой мой, ты хочешь от меня слишком многого. Предположим даже, что там стихи, посвященные великому певцу, – способ передачи в любом случае достоин всяческого порицания.
– Конечно!
Борис начал большими шагами мерить комнату. Внезапно он остановился.
– Я немедленно вызову на дуэль этого парня, Винкеля, – сказал он чрезвычайно решительно.
– За что же? – спокойно поинтересовался Хохвальд. – Винкель по сей день у всех на глазах ведет себя совершенно корректно. Но он же, в конце концов, всего лишь человек, и поклонение такой прекрасной молодой дамы не может ему не льстить. Так что ступай-ка к Фуксии и до поры оставь господина аус дем Винкеля вне игры.
– Bon! – снова воскликнул Борис очень энергично. – Подожди чуток, дядя, я скоро вернусь!
И с этими словами он бросился прочь, словно боялся, что его мужество испарится, как пузырьки газа из открытой бутылки шампанского.
Едва он вышел, в дверях библиотеки появилась Сашина голова.
– Ну? – спросила она.
Хохвальд пожал плечами.
– Боюсь, брак твоего брата оказался досадной ошибкой, – сказал он со вздохом.
– Конечно, – согласилась Саша, вновь устраиваясь на своем месте. – Но иначе и быть не могло. Подходят эти двое друг другу? Очевидно же – нет, но что-то еще, может, и получилось бы, будь у Бориса хоть проблеск энергии.
– Что уж тут поделаешь, Саша. Это не для него, отчасти из-за его характера, отчасти из-за воспитания. Но, по сути, он все же порядочный молодой человек…
Тем временем Борис пробежал по замку и ворвался в комнату своей супруги с такой яростью, что прекрасная Фуксия, наслаждавшаяся сиестой в кресле-качалке, вскрикнула от испуга.
– Dear me
[212]
[Боже мой (англ.).]