Страница 92 из 129
Он остановился, так как в дверь постучали, и в ответ на «войдите» Хохвальда в дверях появился не кто иной, как Борис собственной персоной, с лицом все еще угрюмым, с нахмуренным лбом.
– Что? Ты здесь, Саша? – сказал он, очевидно неприятно удивившись.
– Факт, который, кажется, очень тебя обрадовал, – немедленно последовал ответ.
– Ну, тогда в другой раз, – сердито буркнул Борис и хотел было уйти.
– Ты хотел о чем-то поговорить со мной? – спросил князь Хохвальд.
– Да… нет… То есть… – Борис запинался и при этом отчаянно краснел.
– Ну так говори, старина, – подбодрил его князь. – Ты же не стесняешься Саши?
Последняя со смехом встала:
– Уже ухожу. Когда Борис завершит свой доклад, позови меня, дядя, – я пока побуду в библиотеке. Потом удели мне еще десять минут для этого эскиза.
Тут она подмигнула князю со значением и удалилась через дверь, ведущую в библиотеку.
– Теперь я полностью в твоем распоряжении, – сказал князь, когда Саша вышла. – Отчего ты мрачнее тучи? В чем дело? И соответственно: чем могу помочь?
– Ах, да ничего!.. – воскликнул Борис, неловко расхаживая взад и вперед, как человек, который не знает, с чего начать.
– Так, может, зря ты заставил бедную Сашу выйти? – улыбнулся Хохвальд.
– Бедная Саша! Глупая Саша! – Борис вдруг чрезвычайно обозлился. – Если бы эта гусыня не сидела здесь, это не выбило бы меня из колеи!
– Но она же на самом деле очень быстро и деликатно удалилась! – Хохвальд весело защитил свою племянницу.
– Иначе я ее уж поторопил бы, – Борис и дальше ворчал в ужаснейшем настроении, под которым, однако, просвечивала значительная доза смущения.
Князю Хохвальду пришлось даже на мгновение отвернуться, чтобы не рассмеяться.
– Если в твоих глазах Саша достаточно искупила свое преступление – оказаться у тебя на пути, то давай-ка перейдем к делу, мой дорогой, – предложил он, когда вновь смог говорить.
– Чертовы шнурки! – выругался теперь Борис, с негодованием указывая на свою левую ногу, где на устрашающе заостренной обувке из клетчатой материи, с кожаными украшениями по типу сандалий на ней, действительно развязался шелковый шнурок. – Вот ведь забава – вечно поднимается и волочится около ноги, и если на него наступаешь, то непременно грохнешься. Почему эти телята-сапожники не изобретут патент на застежку для пляжной, теннисной и прочей обуви? Да, обклеить обувь всевозможной ерундой – это пожалуйста… Но что шнурки могут развязаться, это в их бараньи головы не приходит!.. Никому!
Хохвальд во время этой чрезвычайно громкой вспышки гнева изо всех сил сдерживался и сумел-таки сохранить внешнюю серьезность и способность отвечать по существу дела:
– Ты двойным узлом завяжи шнурки, дорогой Борис. И если с этой темой покончено…
– Двойным узлом! – Борис закатил глаза из-за такого вопиющего невежества. – Дорогой дядюшка, да потом ты их вообще не развяжешь! Двойным узлом! Так точно! А потом, когда ты уже рассвирепел и хочешь их разрезать, то рядом не окажется ни ножниц, ни перочинного ножа, и этот парень, мой слуга, сделает такое лицо, будто это я их проглотил…
С этими словами Борис сбросил сюртук, швырнул его на кресло и решительно уселся – своего рода мастерское достижение – прямо на ковер, показав князю шелковую заднюю часть жилета. В таком положении он начал снова завязывать распустившиеся шнурки.
– Ну вот, как это может держаться! – продолжал он бесноваться. – Скользкие, как мыло, – конечно, все разойдется! Уф! Это меня прямо-таки бесит. Кстати, дядя, что я хотел сказать… Хотел бы всех этих сапожников повесить… Я хотел бы тебя кое о чем попросить…
– Прекрасно, дорогой Борис, я рад. Но не лучше ли тебе подняться?
– Да, и это барахло снова тут же распустится! – возразил Борис энергично и горячо. – Все равно что пытаться целовать бегемота! Дядя, мог бы ты дать мне три тысячи марок?
Итак, теперь все было счастливо высказано, и Борис снова вскочил на ноги, красный как рак, что мы, к его чести, охотно отмечаем.
Князя Хохвальда, правда, этот вопрос заметно ошарашил. Впрочем, быстро собравшись, он воскликнул:
– Конечно, с удовольствием, дорогой мальчик. – Потом он добавил к этому со смешком: – Извини, что я удивился, но на миг меня слишком взволновало новое ощущение, когда одалживаешь миллионеру… Особенно когда сегодня утром через мои руки прошло письмо к Фуксии, отяжеленное десятью тысячами марок.
В чертах Бориса отразилась борьба, как у ребенка, который пытается совладать одновременно с гневом и слезами.
– Миллионер! Как же! Так называемый, – буркнул он.
Князь Хохвальд посерьезнел.
– С состоянием Фуксии что-то не в порядке? – спросил он.
– Да где там, – отмахнулся Борис. – С мамоной все all right
[208]
[Хорошо (англ.).]
. Но видишь ли, дядя, если ты подвесишь колбасу так высоко, что твоя такса при самом высоком прыжке, на какой только способна, ощутит аромат колбасы, но не сможет дотронуться до нее носом, – ты получишь мое касательство к богатству Фуксии. Гигантская мамона, скажу я тебе! Это колбаса, а я такса. И если бы Фуксия сегодня по почте получила десять тысяч миллионов – не видать мне от этого и десяти пфеннигов. Ну просто!
Хохвальд покачал головой.
– Но Борис, как же так вышло, отчего так? – спросил он после паузы, в течение которой племянник двумя карманными щетками причесывал короткие волосы на своей голове.
Борис пожал плечами.
– Я колоссальный простак, – ответил он, радуясь возможности наконец излить душу. – Когда после венчания мы устроились в купе и отправились в Рим, она и сказала: «Во избежание каких бы то ни было недоразумений, dear old boy
[209]
[Дорогой старина (англ.).]
, своим состоянием я и впредь буду управлять одна. Тут человек должен a sharp one
[210]
[Сообразительным (англ.).]
быть – вот так!» Хорошенькое выступление, правда? А у меня, дядя, ты же знаешь, еще осталась пара старых долгов…
– Да, да. Почему же ты не пришел ко мне с этим раньше?
– Я… Ну, смотри, дядя… Ты же и так, без всяких просьб, щедро меня одаривал… Так что я стеснялся, – признался Борис, убирая щетки в футляр.
– Это делает тебе честь, Борис, но мне все же жаль, – ответил Хохвальд. – И что было потом?
– Ну, значит, сказал я это Фуксии. Не правда ли, дядя, это вполне естественно, что я поделился? Ну да… А Фуксия ответила, что пусть мои долги оплатит мама, а
ее