Страница 91 из 129
– Ты не заметил, дядя, что сегодня за столом царило на редкость унылое настроение? Невозможно же, чтобы у всех разом разыгралась мигрень от шторма!
– Это было бы по меньшей мере странно, Саша. С тобой-то, думаю, все в порядке, как и прежде, – сказал Хохвальд.
– Надеюсь, – ответила Саша, слегка вздохнув. – И все же, дядя, я готовлюсь к буре в стакане воды, и, признаюсь, это меня слегка нервирует.
– Ах вот как… Ты решилась?
– Да. – Ее маленькие глаза загорелись. – Мне нужно двигаться вперед, дядя, – дилетантские границы становятся мне тесны, я чувствую, мне под силу стать профессиональной художницей. И если уже понятно, что я могу достичь высот, разве должно оставаться во тьме и зарыть свой талант в землю? Это было бы безответственно по отношению к себе самой!
– Полностью тебя в этом поддерживаю, – воскликнул Хохвальд с той сердечной убежденностью, которая так легко проникает в душу.
Саша кивнула.
– Знаю, дядя, и рассчитываю к тому же на твою помощь, – произнесла она с благодарностью. – Теперь, чтобы вызвать бурю надлежащим образом, эффективно, я связалась с профессором Людвигом в Мюнхене. Ты знаешь, я в восторге от его портретов, ведь наивысшее мастерство в них сочетается со свободным от любых условностей умением схватить и удивительным образом передать духовное. Я всегда хотела учиться у этого мастера, хотя он крайне редко берет учеников, а учениц и вовсе никогда… Но все же я рискнула отправить ему несколько образцов моих работ. И примерно неделю назад получила ответ, адресованный
господину
А. Кризопрасу, в котором маэстро пишет попросту: приезжайте, мол, в моем ателье для вас найдется столько мольбертов, сколько пожелаете. Только представь мою радость, дядя, – нет, вообрази мое блаженство! И однако мне пришлось дрожащей рукой вывести признание, что никакой я не «господин», что инициал «А.» означает «Александра». Сегодня утром пришел ответ – дядя, у меня так билось сердце, что не сразу удалось разобрать написанное. А потом я прочитала, без вступления и прочих церемоний: «Все остается в силе. Учитывая имеющиеся в моих руках пробы, мне не придется стыдиться, что я не могу остаться верным даже одному принципу – перемена позиции сделает мне честь. Так что приезжайте. Людвиг». Что скажешь на это?
– Я горжусь тобой, Саша, – объявил Хохвальд и встал, чтобы поцеловать племянницу в лоб. – Бурю я полностью беру на себя – учитывая эту победу, тут тоже все удастся. Пара нецеремонных строк на грубом клочке бумаге – твоя вольная, Саша, охранная грамота на пути к бессмертию!
– О, дядя! – воскликнула Саша с совершенно счастливым взглядом, абсолютно ее преобразившим, и сжала князю обе руки. – Видишь ли, я тоже, прочитав письмо, подумала об этом, опустилась на колени и молила Господа не покидать меня, не лишить сил, не позволить отступиться теперь, когда передо мной широко распахнулись все двери. И все же: ты ведь не думаешь, что на маму
это
произведет хоть какое-то впечатление?!
Князь Хохвальд обнадеживающе улыбнулся.
– Положись на меня, Саша, уж я-то сумею как следует втолковать нужное впечатление, – произнес он беспечно.
– Подчеркни только, что в любом случае у меня нет шанса выйти замуж, – воскликнула Саша в тон ему, – опиши меня еще безобразней, чем кажется ей, да и мне самой, – добавила она со свойственной только ей интонацией, лишенной какой бы то ни было горечи. – Это может сработать…
– Саша, все, кто тебя знает, вовсе не считают тебя некрасивой, – сказал Хохвальд, вложив в свои слова большую теплоту.
– Добрый дядюшка, – растроганно ответила она. – Верю тебе на слово, но, видишь ли, все же мне никогда не внушить любовь… Я имею в виду такую, какую ты испытываешь к Ирис… – И она тяжело-тяжело вздохнула. – Но все равно, – продолжила она с тихой улыбкой, – искусство так щедро вознаградило меня, что должно бы природные изъяны восполнить… Если б… Да, если б только глупое сердце не кричало так громко, не заявляло бы своих прав… – договорила она едва слышно.
– О, Саша-Саша, – ответил князь почти так же тихо, с сочувствием. – Я хотел бы и мог бы грустить вместе с твоим благородным превосходным сердцем. Но… но…
– Да-да, дядя, я знаю… я знаю… – защищаясь, выпалила она и вспыхнула.
Только через некоторое время, в течение которого Хохвальд деликатно молчал, Саша снова заговорила:
– Я и вправду не могу избавить маму от этой бури – во мне все бушует слишком сильно. Бедная мама! Она, естественно, встревожится и впадет в беспокойство, но боюсь я, что и то и другое еще раньше ей предстоит пережить с Борисом и его женой. Тут все не слава богу, и мне иногда хочется от всей души устроить милой Фуксии порядочную взбучку.
– Хм… И тут я с тобой солидарен, – согласился Хохвальд. – Но, кроме присущих прелестной Фуксии особенностей, есть ли у тебя основания полагать, что в семействе Укачиных-Кризопрас не все в порядке?
Саша помедлила с ответом, потом заговорила, глядя на него:
– Ну, ее манера кокетничать с господином аус дем Винкелем… Дядя, в
этом
доме не ведут себя
так
. Это бесцеремонно по отношению к тебе и к Ирис, и я очень хочу Борису на это намекнуть, не ранив его.
Хохвальд поразмыслил.
– Пожалуй, это было бы лучше всего… В такие ситуации всегда опасно вмешиваться. Тем не менее у нас есть все основания считать, что Фуксия в почитании личности художника не зашла слишком далеко, к тому же аус дем Винкель так и воспринимает все это – вполне безобидно, пусть даже разумным людям, воспитанным в другой культурной среде, и не слишком приятно на это смотреть…
– Нет, дядя, – перебила его Саша, – нет! Не так все безобидно, уверяю тебя. Боже мой, это деликатный вопрос, и неблагородно, и несимпатично ябедничать, но, между нами, я вчера вечером видела, как Фуксия после ужина передала записку господину аус дем Винкелю. Да уж, речь тут о почитании его искусства! Он, конечно, как артист и хорошо воспитанный человек, с собой совладал, но выражение его лица показалось мне несколько озадаченным…
– Вот это да! Да, это и правда сильно, Саша! – воскликнул князь. – Тут надо всерьез подумать, что предпринять. Сказать Борису? Видимо, ничего другого не остается. Или предостеречь саму Фуксию? Думаю, она все же питает ко мне своего рода уважение, по крайней мере, мне кажется, понимает, что я не в восторге от ее экстравагантности. А в остальном…