Белые розы Равенсберга

– Ты не знаешь, какой он жестокий, безжалостный… – ответила Ирис.

– Уж я с ним управлюсь, – заверил он.

– Вот и правильно! – кивнул профессор и удалился.

Хохвальд склонился к Ирис и поцеловал ее.

– Успокойся, моя дорогая, – сказал он. – Все еще будет хорошо, все еще изменится, когда мы останемся здесь одни, и море будет нашептывать свои извечные песни над тем путаным сном, который тебе приснился. Моя воля в тебе старше и могущественнее, она желает тебе счастья, и никак иначе! А теперь позволь мне уйти, я оставлю тебя одну совсем ненадолго, ибо пришла пора рассчитаться.

Ирис умоляюще подняла руки.

– О Марсель! Не будь с ней жесток. Подумай о любви, которую я получила в доме ее родителей.

– Я все принимаю во внимание, Ирис, в том числе и твою доброту, которая все еще просит за… за ту. Хочешь сама ее увидеть?

– О нет, нет, нет! – вскричала Ирис.

– Не волнуйся – я этого не допущу!

И Хохвальд покинул комнату.

В холле он встретил мадам Кризопрас.

– Я только что заказала экипаж на станцию – ты же не против? – сказала она оживленно. – Санитарный советник уверил меня, что с Ирис все в порядке, alors cela ne m’empêche pas

[285]

[Так что это не мешает мне (фр.).]

уехать. Я загляну еще на обратном пути на пару дней, если не поеду через Париж, bien entendu

[286]

[Конечно (фр.).]

. Можно мне повидать Ирис? Нет? Ее нельзя волновать? Poor dear thing!

[287]

[Бедная малышка (англ.).]

Передай ей от меня тысячу приветов, пожалуйста! Зигрид? О, Зигрид в своей комнате. Что-о-о? Поедет со мной? Ни слова об этом не слыхала! Собственно, это не очень вписывается в мои планы, но, кажется, это важно для тебя … Dio mio, мне же нужно еще упаковать украшения! Так что au revoir!

Мадам Кризопрас с прежней живостью бросилась прочь, а Хохвальд быстрым, решительным шагом направился в гостевое крыло, где постучал в дверь Зигрид, и вошел, не дожидаясь разрешения.

Зигрид металась по комнате туда и сюда, как тигрица в клетке, и остановилась в оцепенении, когда Хохвальд внезапно появился у нее.

Из склепа внизу она тихонько ускользнула – услышала все необходимое и почувствовала себя лишней. Теперь же оставалось только взвесить и посчитать, проиграла она игру или нет. Зигрид не боялась разоблачения, потому что была уверена в своей гипнотической силе – безусловно, ее воля оказалась достаточно сильной, но исполнение грешило поверхностностью, и она этого не понимала. Так что теперь ей оставалось лишь прикидывать, что нужно для успеха новой попытки и насколько сильно она собственной несдержанностью повредила себе в глазах Хохвальда. И вот теперь вдруг он вырос перед ней, лицом к лицу. Но возглас изумления замер у нее на губах, когда она увидела на его лице выражение отвращения, гнева и презрения. И заговорил князь не сразу – казалось, он боролся с собой, чтобы гнев его не вышел за пределы разумного. Тогда она сделала шаг вперед.

– Стой! – рявкнул он и добавил, преодолевая себя: – Не приближайся, иначе я могу сделать что-нибудь, о чем потом буду сожалеть.

– Что же? – хрипло спросила она.

– Изобью тебя, как бешеную собаку, – вырвалось у него. – Жалкая, двуличная злобная убийца, встань на колени и поблагодари Бога, что смерть твоей сестры – да, твоей сестры – не отяготила твою душу. Убийца, пришедший в ночной тиши, не столь презренный преступник, как ты… Хладнокровно довести до бессознательного состояния существо, с которым ты выросла у одной материнской груди, велеть совершить самоубийство!.. Светское правосудие за такое преступление не пощадит… Взывает оно и к небесам, запрещено церковью. И ты смеешь осуждать ту несчастную женщину внизу, сестру твоего отца? Она свою вину искупила – иди и посмотри, а вот сумеешь ли ты искупить ее, стереть каинов знак со своей души? Здесь ты не останешься – все отношения между нами разорваны. Ирис, которую ты желала отправить на смерть, просила за тебя, но я не могу решить, какой кары заслуживаешь ты, хладнокровно спланировавшая убийство моей жены и коварно приведшая свой план в действие!.. У тебя есть час, чтобы собраться и покинуть мой дом вместе с моей сестрой. Сюда ты не вернешься никогда.

Произнося это, князь постепенно успокаивался, но его вспышка гнева показалась Зигрид менее пугающей, чем слова, падавшие тихо и медленно, как удары булавы. И при этом его глаза сверкали таким неподдельным, таким искренним гневом, что, казалось, они вот-вот испепелят ее огнем. Зигрид не отважилась произнести ни слова – казалось, комната закружилась вокруг нее в бешеной пляске, и только когда он уже снова открыл дверь, она рухнула на колени.

– Ты проклянешь меня, даже не выслушав?! – вскричала она.

Хохвальд обернулся.

– Что еще я должен слушать? – спросил он с уничижительным презрением в тоне. – Из вежливости стоять и слушать ложь, которую ты на меня вывалишь? Ты дала мне слово никогда больше не гипнотизировать, никогда не рассказывать ей о ее происхождении, и

я этому поверил,

– ты все нарушила. Больше я тебе не верю. Ничего не хочу больше знать о твоих мотивах – они не чисты, и твое мерзкое преступление от объяснений лучше не станет. Так что собирайся в путь – я не желаю еще одну ночь терпеть тебя под этой крышей.

И с тем он покинул Зигрид, и теперь она знала, что все проиграно и потеряно, что никакая сила в мире это не изменит и не смягчит. Ибо то, что было не сказано словами, она прочла в его лице, в его глазах… Все кончилось для нее, все, все, и ей не оставалось ничего, кроме его гнева, его презрения, безутешного, наполненного раскаянием будущего и – Спини!

* * *

Ирис тем временем успокоилась. Мощные впечатления, которые обрушились на нее, вызвали весьма энергичную реакцию, и ее здоровая, несгибаемая душевная конституция восторжествовала: она уснула. Наверное, как и утром, это свидетельствовало лишь о полном душевном изнеможении, но в то же время стало и хорошим знаком, ибо ее рассудок нуждался в отдыхе, и теперь все, что на нее обрушилось, на некоторое время отодвинулось на второй план.

Она проснулась, когда уже стемнело, и внезапно к ней пришло осознание всего произошедшего. Но у ее кресла сидел князь Хохвальд – олицетворение вечно заботливой и вечно бдящей любви, и Ирис с абсолютной уверенностью, что эта любовь принадлежит ей, молча протянула ему обе руки, и он понял этот язык, ибо его глаза засияли, а серьезное лицо прояснилось.

И когда они все еще сидели так, рука в руке, не нуждаясь в словах, чтобы скрепить святость этого часа, раздался звук подъезжающего по гравию экипажа.