Страница 83 из 129
Зигрид осталась в неописуемом душевном состоянии. Сначала голос Хохвальда, его простые сердечные слова и предостережения все еще звучали в ее сознании, потом же прорвалась вся горечь оттого, что двадцать лет ей по неведению пришлось делить родительскую любовь с Ирис. О, если б только она знала! Тогда она указала бы незваной гостье ее место: среди отверженных, среди отбросов общества. Дочь казненной преступницы, которая, скорее всего, истлела где-то на церковном дворе для бедных греховодников! Конечно, она была Эрленштайн, а Зигрид очень гордилась своим именем, своим безупречным происхождением. Одна из рода Эрленштайн! Да-да, конечно, нельзя ворошить заново эту ужасную историю, ведь только теперь она начала забываться. Или же… Ха, теперь Зигрид вспомнилась история о белых розах Равенсберга, которую рассказывал профессор, и пришло на ум, что Спини узнал о трагедии из старой газеты. Нет, подобная история, которая позволяет пригвоздить старинный аристократический род к позорному столбу, никогда не забудется! Зигрид с издевкой засмеялась над собой, подумав, как знакомые за ее спиной могли шушукаться: «Она племянница той самой фрау фон Равенсберг, которую казнили за убийство супруга. Ну, вы же знаете…»
Зигрид металась по библиотеке, распаляемая собственными мыслями, так как к связке ревности, ненависти, зависти и презрения присоединилось еще кое-что, пятое: фанатизм – мрачный попутчик, ужаснейший из демонов, обладающий сверхъестественной силой, который заботится о том, чтобы провести свою жертву через трупы и преступления туда, откуда родом он сам, – в сумасшедший дом. С этого момента Зигрид ощутила невероятный подъем. До того укусы совести еще держали ее демонов в узде, но теперь речь шла о том, чтобы освободить любимого мужчину от недостойного союза, теперь фанатизм оправдывал все, все, все. Но что теперь должно произойти, об этом следовало еще поразмыслить. Пойти к Хохвальду и разъяснить ему недостойность, аморальность его брака с заклейменной – все равно что проповедовать глухому. Это ей было ясно. Слепой не откроет глаз, не захочет видеть. И если б сейчас она все же подошла, бросилась к его ногам и взмолилась, – он счел бы ее сумасшедшей, ведь он заколдован. А вот разорвать эти узы одним движением руки…
Однако Зигрид своевременно напомнила себе, что подобные героические деяния судом могут быть истолкованы совершенно превратно. Кто знает, не совершила ли и Мария Равенсберг своим выстрелом подвиг? Подвиг, который ей потом пришлось искупить на плахе! Наверняка так и случилось, она же Эрленштайн! Печать бесчестья наложил на нее лишь палач. А вот если бы ей удалось сохранить все в тайне, тогда…
Да, в наши дни такое деяние должно оставаться сокровенным, мир больше не в состоянии принять подобную высоту самоотречения… Сокровенным. А каинов знак? Несет ли его уже само деяние по себе или только публичное искупление? Нет, не так – палач накладывает его или сам поступок? Это зависит как раз от того, по каким мотивам все произошло. О, ее, Зигрид, мотивы – великие и возвышенные. Освободить возлюбленного, Марселя Хохвальда, от дочери преступницы, спасти его душу от этого брака – это определенно нечто великое! И если она истребует самого освобожденного, чтобы скрасить ему жизнь, в качестве платы для себя за избавление – разве это непомерно высокая цена?
Покуда Зигрид в библиотеке стояла напротив князя, слова которого еще сильнее запутывали ее и пробуждали в ней настрой, грозивший задушить все иные чувства, все воспоминания о прекрасных, далеких и безмятежных годах детства и юности, Ирис по всему замку разыскивала сестру, так как почта доставила приготовленный для Зигрид подарок, и Ирис как дитя радовалась возможности вручить его: в ценную сдвоенную рамку были заключены миниатюрные портреты графа и графини фон Эрленштайн, искусно выполненные большим художником по хорошим фотографиям ушедших в мир иной.
Со своим тщательно упакованным сокровищем в руке Ирис спрашивала у всех, не видели ли они Зигрид, и в коридоре наверху ей наконец сказали, что графиня входила в библиотеку. Одна из дверей сразу за этим коридором вела на огибавшую библиотеку галерею, которая обеспечивала доступ к книжным полкам наверху. Этим входом пользовались редко, но Ирис решила, что так будет короче, отодвинула портьеру, обычно прикрывавшую вход, и вышла на галерею – вниз, во внутреннее пространство библиотеки вела винтовая лестница. Еще на пороге она услышала голоса своего супруга и сестры, и ей пришла в голову идея маленького представления: она задумала явиться перед ними средь бела дня в образе домашнего призрака. Ирис, предвкушая невинную проделку, поспешила в свою комнату, набросила на голову большую черную вуаль, почти полностью скрывшую ее белую одежду, и тут ей, производившей небольшую метаморфозу с собой, на глаза попалась ночная лампа – маленький художественный предмет из почерневшего серебра со вставками рубинового стекла, в которой по ночам зажигалась очень короткая и массивная восковая свеча. Естественно, этот прозаический предмет призван был исполнить роль таинственного «красного огонька Хохвальда». Смеясь, Ирис затеплила свечу и теперь полностью экипированным безумным духом поспешила обратно на галерею, прикрывая свет рукой. Сперва она осторожно склонилась над балюстрадой и посмотрела вниз, немного усомнившись в своей затее, так как ей показалось, что голос супруга звучит чересчур серьезно и настойчиво, почти как заклинание. Ирис, конечно, и в голову не пришло подслушивать, наоборот – в случае, если слова станут разборчивы, она хотела тотчас издать призрачный призыв, или, если муж действительно так серьезен, как ей показалось, тихо и незаметно удалиться. Внезапно она услышала, как князь, хотя и понизив голос, отчетливо произнес: «Так дай мне руку и поклянись, что будешь оберегать Ирис!»