Белые розы Равенсберга

– Что ж… Я знал Марию Эрленштайн и часто бывал в ее доме, после того как она вышла замуж за последнего барона фон Равенсберга, – не без усилия продолжил князь, устремив взгляд вдаль, в свое прошлое. – Равенсберг делал дипломатическую карьеру, и ему прочили большое будущее. Милый и добросердечный, он был спокойным, ясно мыслящим человеком, но, наверное, не являлся правильным мужчиной для красавицы-жены с беспокойным сердцем, которое так легко сбивалось с пути и которому, верно, чтобы не оступиться, требовалась лишь крепкая опора, ибо это бедное сердце было горячим и запутавшимся, – в достаточной степени, чтобы однажды утром Равенсберга нашли в собственной постели с пулей в виске. Все решили, что это самоубийство, причина которого неясна. Ирис тогда сравнялось полгода, и она не ведала ничего о своей потере… Ее мать, однако, в этих обстоятельствах оставалась ужасно холодна и безучастна, чем безмерно всех удивляла. Вдруг по городу прошел слушок, назвавший Марию Равенсберг убийцей собственного мужа. Легкий ветерок превратился в сильный ветер, а потом и в шторм… Выступили свидетели: личный слуга Равенсберга, горничная его жены, потом еще один слуга – их показания были сокрушительными. Марию Равенсберг арестовали, она предстала перед судом присяжных, и приведенные к присяге свидетели выступили против нее. Один видел, как она заряжала маленький револьвер, другой заметил, как она после выстрела вышла из комнаты мужа. Ну, полно об этом. Оставалась возможность помилования несчастной, однако она так повела себя в суде, что приговор был предрешен. Король не воспользовался своим правом на помилование, да и не смог бы… И искупление произошло.

Голос Хохвальда сорвался, он отвернулся, глубоко потрясенный, обуреваемый чувствами. Однако и Зигрид побелела, ей пришлось вцепиться в столешницу, – прошло немало времени, прежде чем она с трудом, тихо, будто с опаской пробираясь в темноте, заговорила.

– Ты хочешь сказать, что эта женщина… одна из… Эрленштайн… умерла на эшафоте? Что палач… О боже! – в ужасе простонала она, когда Хохвальд утвердительно кивнул.

Затем он заговорил вновь:

– Твои родители удочерили малышку и растили как свою. Понимаешь ты теперь, что они, вдали от родины, где все напоминало им об ужасном…

– А эта малышка, Ирис, – перебила его Зигрид, – разве она не являлась постоянным напоминанием об этом, напоминанием, которое они ежечасно видели перед собой? Как они смогли пересилить себя и терпеть ее рядом со своим собственным ребенком?

Хохвальд с сочувствием, сверху вниз, смотрел на невестку.

– Ты взволнована, это естественно, – проговорил он спокойно. – Величие этой жертвы любви ты сможешь осознать, только если оглянешься на всю свою жизнь, которая была также и жизнью Ирис. И все же это не являлось для твоих родителей собственно жертвой, ибо их вдохновила благороднейшая из тех трех

[197]

[Отсылка к Первому посланию к коринфянам: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор. 13: 13).]

, без которой человек «медь звенящая или кимвал звучащий»

[198]

[1 Кор. 13: 1.]

, – любовь, которая все преодолевает.

Зигрид смотрела на Хохвальда почти с робостью – в его голосе звучала глубокая убежденность, в его ясном и твердом взгляде ясно читалась вера в то, что он говорил. Она не понимала князя, с его большим сердцем, в котором было столько снисходительности к ошибкам других, которое всегда искало и находило смягчающие причины там, где ее поспешные суждения, ее гордость выносили приговор. Ее восхищало это великодушие, но самой ей не суждено было настолько возвыситься духом. Князь решил, что Зигрид задумалась о сказанном, о том, в чем он сам был так искренне убежден, и, поскольку счел, что каждый должен переработать впечатления наедине с собой, собрался покинуть библиотеку.

– Еще одно, – обратилась к нему Зигрид. – Говорил ли отец с тобой о… о своей сестре?

– Конечно, – любезно ответил Хохвальд. – Он охотно делал это, ведь он очень ее любил. Между нами не было запретов относительно этой печальной темы. И, – добавил он с нажимом, – мы искали и не без успеха находили смягчающие обстоятельства, которые не смог обнаружить земной судья. Гнев над могилой не облагораживает… Она раскаялась, бедная заблудшая душа, и мы, люди, должны этим удовольствоваться. В остальном надо положиться на Бога.

Князь кивнул Зигрид с серьезным выражением лица и пошел к выходу. Но в дверях обернулся, вернулся и положил правую руку ей на плечо.

– Могу я тебе доверять, Зигрид? – спросил он с глубочайшей серьезностью.

Она избегала его прямого взгляда.

– Доверять? В чем же, Марсель?

– Зигрид, ты должна меня понять. Я рассказал тебе эту печальную историю, так как рассчитываю на тебя, держу за свою естественную союзницу, чтобы Ирис по-прежнему могла считать себя твоей сестрой. Пусть она никогда не узнает, чей она ребенок, – это отравило бы ей жизнь. Хочешь ли ты стать наследницей в благодеянии твоих просветленных родителей, или я ошибся в тебе?

– Нет, нет! – воскликнула Зигрид испуганно, оберегая его хорошее мнение о себе. – Я все для тебя сделаю, ничего не скажу…

– Не только это, Зигрид, – ответил Хохвальд серьезно. – Ради спокойствия Ирис следует держать ее подальше от всего, что может его нарушить. Вы выросли как сестры – и внезапное осознание, что вы ими не являетесь, ведь не может изменить твои чувства к ней, иначе все это было бы прожито напрасно. Правда, Зигрид?

– Да, – кивнула она, задыхаясь.

Боже, как колдовски воздействовал на нее голос этого человека!

– Так дай мне руку и поклянись, что будешь оберегать Ирис!

Она подала ему ледяную правую руку, но ее сухие бледные губы шевельнулись беззвучно. Он увидел ее глубокое волнение и принял рукопожатие за непроизнесенные слова.

– Благодарю тебя, Зигрид, я доверяю тебе.

И он удалился, попрощавшись.