Белые розы Равенсберга

– Что Ирис не сестра тебе? – договорил за нее Хохвальд очень спокойно. – Успокойся, ты не сказала ничего, что не было бы давно мне известно. Тем не менее эта запись не является ложной, ибо в моем распоряжении находится высочайше утвержденное свидетельство об удочерении, подписанное твоими родителями.

Зигрид молчала, как оглушенная. Так, значит, то, что сообщил ей Спини, правда. Но кто же тогда Ирис? Она снова подошла ближе и протянула князю свою холодную руку.

– Я так рада, что не проговорилась, не предала, – проговорила она с подчеркнутой сердечностью.

– И как только ты могла подумать, что твой отец оставит меня в неведении? – ответил Хохвальд сдержанно.

– Прости, – попросила она, краснея, – я просто не думала об этом.

Хохвальд быстрым примирительным жестом пожал протянутую ему узкую руку и начал свертывать родословную.

– Твой отец, так же как перед тем и твоя мать старались не допустить, чтобы ты узнала, что Ирис не твоя сестра, – добавил он. – Когда и через кого ты об этом узнала?

Зигрид склонила голову.

– Не хочу никого винить, – произнесла она кротко. – Знаю, вот и все. И, – добавила она, с трудом улыбнувшись, – я поражена силой твоей любви, возвысившейся над тем, что в ином случае старые благородные семейства сочли бы пятном на своем гербе.

Хохвальд, который, естественно, счел, что Зигрид известны все обстоятельства, слегка улыбнулся.

– Мир безумен, более того, он настолько жесток, что виноватые часто побивают камнями ни в чем не повинных. Я бы не причислял тебя, Зигрид, к этим душам, лишенным сердца и способности размышлять.

– О Марсель, как ты мог подумать…

– Твои родители хорошо знали предубеждения мира и сделали все, чтобы защитить от его ядовитого дыхания юную, едва лишь начавшуюся жизнь, – продолжил Хохвальд печально. – Это было благодеянием любви, и стоит в анналах рода человеческого особняком. Дай бог, чтоб ничей злой язык не уничтожил их труды.

– Так Ирис ничего не знает?

– Зачем ей это знать? Твои родители ее надежно от этого оберегали, и я принял от них эстафету.

Хохвальд убрал бережно свернутый пергамент в жестяной футляр, надежно закрыл его, а Зигрид стояла, опустив взгляд на столешницу, и ее острые белые пальцы почти неосознанно повторяли узоры на ней.

– Да, – проговорила она медленно, – хорошо, что Ирис ничего не подозревает. Для нее, особенно в ее теперешнем статусе, это оказалось бы весьма унизительным.

Князь тут же резко обернулся – кровь бросилась ему в лицо.

– Поразительно, как часто близкие ошибаются друг в друге, – произнес он. – Ты же выросла с Ирис и, кажется, не понимаешь, что настолько привлекательной делает ее именно смирение. Таким характерам не страшно унижение в людских глазах, поэтому то, что ты имеешь в виду, в любом случае не беда. К тому же я совершенно не понимаю, что тут для Ирис унизительного. Правда уготовила бы ей невыразимую боль, произвела бы неизгладимое впечатление, и я не вполне уверен, что она смогла бы с этим справиться.

Зигрид немного приподняла тяжелые веки.

– К несчастью, тебя всегда раздражает мой способ выражаться, – проговорила она с напускным спокойствием. – Извини! Но человек ведь так легко перенимает представления и обычаи, и я со стыдом готова признать, что придерживаюсь старомодного взгляда. Я считаю, что женщина, мать которой никому не известна и рождение которой отмечено пороком, – пятно для семьи ее мужа, и, если такая женщина узнает, что имя, которое она носит, даровано ей лишь из милости, это должно ее унизить. Но все эти соображения, кажется, не устоят перед твоей гораздо более высокой терпимостью.

Хохвальд тяжело оперся обеими руками о столешницу и с нескрываемым изумлением взглянул на невестку.

– Не понимаю! – воскликнул он, потеряв терпение. – К чему все эти шпильки – пальцем в небо? Несчастная мать Ирис была сестрой твоего отца, и она, к сожалению, сделала известным доброе имя своего супруга через cause célèbre

[195]

[Печально известное судебное разбирательство (фр.).]

. При чем тут невинное дитя, какой изъян тут может найти христиански мыслящий человек? Но, к сожалению, в мире сильны мелочность и ненависть, и те, кто называет себя христианами, по большей части уклоняются от контактов с человеком, помеченным бедой, и считают его изъяном то, в чем нет ни малейшей его вины. Я глубоко и болезненно разочарован тем, что ты, Зигрид, видимо, не разделяешь великодушных взглядов твоих родителей, – заключил он скорее с грустью, нежели с возмущением.

Бледная доселе Зигрид залилась густой краской.

– Но я же всего этого не знала, – сказала она, запинаясь. – Говорят только, что Ирис – незаконное дитя…

– Что? Вот как говорят? – перебил ее Хохвальд и продолжил с видимым облегчением: – Слава богу, не говорят ничего другого. Но ты права, если бы Ирис это узнала, она была бы глубоко уязвлена – не из-за гордости или людей, но из-за меня, однако в этом случае я был бы рядом, чтобы ее поддержать, и лучше, если «уста лживые, языки лукавые»

[196]

[Отсылка к Пс. 119: 2.]

постараются ей сообщить то, что узнала ты, не так ли? Теперь тебе известно уже так много, что лучше, если ты узнаешь всю правду, чтобы помочь мне оберегать от нее Ирис. Знаешь ли ты, что у твоего отца была сестра?

Зигрид лишь кивнула в подтверждение – сейчас она все равно не могла говорить.