Белые розы Равенсберга

И Зигрид действительно удалось одолеть эти свои мысли, отчего на сердце у нее стало легче – легче, чем когда-либо в течение этих месяцев. Тяжело вздохнув, она осмотрелась вокруг и, казалось, только сейчас заметила, как прекрасно здесь, среди высоких шепчущих деревьев, в этой атмосфере, полной запахов леса и цветущих роз. Оттуда, где она стояла, через мягкий, как бархат, газон открывался великолепный вид на террасу замка и украшенный многими башенками, эркерами, острыми крышами его фасад, который напоминал прекраснейшие архитектурные памятники времен Франциска I. Замок, с его медной, покрытой патиной крышей, сиявшей изумрудным блеском в лучах утреннего солнца, увитый высоко взобравшимися вьющимися розами, казался сказочным. И все же эта картина зависти в сердце Зигрид не пробуждала. Юная графиня не была корыстолюбивой и не настолько жаждала поместий и богатств, чтобы их недостаток мог пробудить в ней неблагородные чувства; сердце ее принадлежало самому владельцу этого гордого и древнего аристократического гнезда, а не его сокровищам. Развернувшаяся панорама радовала натренированный на прекрасное взгляд Зигрид – без свойственного Ирис восторга и воодушевления, но с приятным ощущением спокойного, почти неосознаваемого удовольствия. После того героического «фу» по отношению к себе самой на нее внезапно снизошел покой, и она соблазнилась предположением, что преодолела и оставила позади искушение злобной мыслью, а с нею и все, что совсем недавно ее угнетало. Это подарило Зигрид благотворное ощущение умиротворения и безмятежности – затишья перед бурей. Драгоценная свежесть утра, казалось, остудила наконец ее возбужденные нервы, и она не задумывалась, успокаивающий ли это, целительный источник или оглушающий, отупляющий морфий.

Зигрид села на каменную скамью в тени дуба и задумалась. Прежде всего следовало разорвать недостойную связь со Спини: надо ему указать, что рассказы конюха-авантюриста в Риме – всего лишь способ выманить деньги, и ничего более. Она едва не расхохоталась, когда поняла, что влюбленный кавалер в первой же доверительной беседе выдал ей все, что она надеялась выведать у него (правда, в совсем иной форме) медленно, с течением времени. Теперь она во всеоружии, но нужно было еще вернуть себе свободу. Все другое – месть, разрушительные замыслы – осталось позади, навсегда.

И с этим Зигрид медленно пошла обратно в замок. Свернув в одну из узких буковых аллей, она едва не столкнулась с двигавшейся навстречу парочкой – как ей показалось, Фуксией и Борисом. Зигрид была не в настроении болтать и стремительно шагнула за защитную стену кустарника, чтобы пропустить этих двоих. Оказалось, что вовсе не Борис сопровождает жену на раннем утреннем – невозможная для него вещь! – променаде, а Ганс аус дем Винкель, знаменитейший из всех Тристанов, Зигфридов, Парцифалей, Тангейзеров и Лоэнгринов. Американка, которая, как и очаровательная Юм-Юм в «Микадо», обычно не страдала «diffidence or shyness»

[189]

[Неуверенностью в себе или застенчивостью (англ.).]

, с робостью, несвойственной ее «smartness»

[190]

[Остроумию (англ.).]

и «fastness»

[191]

[Стойкости (англ.).]

, заглядывала в опасно красивые глаза певца, который со своей беззаботной, невероятно привлекательной улыбкой и с нескрываемым восхищением любовался ее пикантным личиком. Фуксия остановилась прямо перед укрытием Зигрид и заговорила с присущей ей энергией:

– Большая страсть! Что это? Кажется, ее присвоили себе художники и поэты, или же это вообще ложь, выдумка, которую передают из уст в уста?!

– Нет, княгиня, это великая правда, – последовал ответ. – Она действительно преображает вещи, которые иначе вызывали бы отвращение.

– Ах! Значит, вы думали об этом!

– Как же иначе! Представлять эту великую страсть человечно и артистично – это же моя профессия.

– О, поэтому…

– Истинный художник прежде всего обязан верить в свою работу, княгиня! Отмеренный мне дар я использую не для того, чтобы добыть себе хлеб насущный, – мной движет призвание и убежденность.

– Как чудесно, – сказала Фуксия наивно. – Я полагала, что мое призвание – получить высокий титул. Но никогда не верила в особую его ценность.

– В том-то все и дело, княгиня! А вот я верю в эту «великую страсть», которую вы отрицаете душой и телом…

– Значит, вы с ней знакомы?

– В теории да! Но и на практике, кажется, тоже, с тех пор как кончик одного красного зонтика уперся мне в грудь: «Погибни, чудовище, от наших рук!»

– Ах, вы насмешник!

– Шутка и правда – родня, княгиня…

– Нонсенс!

С этим они и тронулись дальше. Когда парочка скрылась за поворотом аллеи, Зигрид собралась продолжить свой путь, однако уже приближались двое других, встреча с которыми не входила в ее намерения: князь Хохвальд со своей женой – и Зигрид, сердце которой мгновенно как будто промерзло, отступила за защитную стену листвы.

Хохвальд правой рукой обнимал нежную эльфийку Ирис и шагал по аллее по-настоящему счастливый, не подозревая, что из зарослей с выражением, какое более уместно для голодного волка, подстерегающего добычу, за ними наблюдают два холодных голубых глаза. О чем супруги говорили, Зигрид из-за расстояния разобрать не могла, но это легко угадывалось по сияющему взгляду, который Ирис подняла на сильного мужчину; князя так чудесно омолодило счастье: с его красивого лица совершенно исчезло выражение легкой меланхолии, и к нему в полной мере вернулось все очарование его солнечной натуры, далекой от всякой недоверчивости, – благородной натуры, не подверженной злу и потому и в других его не искавшей. И вот он чуть нагнулся и поцеловал милые уста, улыбнувшиеся ему навстречу, и провел рукой, словно благословляя, по волнистым льняным волосам, нежно взирая на очаровательную головку у его груди. Теперь они за оживленным разговором подходили все ближе и ближе, и затаившаяся лазутчица начала улавливать слова.

– Но вчера Зигрид была все же намного любезнее, Марсель, – донесся до нее голос Ирис.

– Это ты на нее повлияла, любимая, – прозвучали ласковые слова, в ответ на которые светловолосая фея ответила взглядом неотразимых эрленшайновских глаз.

– O, раньше, при маминой жизни, Зигрид всегда была такой милой и хорошей, – говорила прелестная заступница о той, что сидела в засаде. – Она ничего так и не сказала о том, что настолько изменило ее, а я не хочу допытываться. Наверное, когда-то расскажет, не правда ли? И мне хотелось бы, чтобы Зигрид, как и я, нашла свое счастье. Но, боюсь, она образ без пощады