Белые розы Равенсберга

[192]

[Отсылка к рассказу «Образ без пощады» (1873) немецкой писательницы Амелии Линц (1824–1904), публиковавшейся под псевдонимом Годен.]

.

– Ну, надеюсь, отыщется еще правильный Пигмалион, который оживит эту Галатею и возродит все утраченное, – ответил князь Хохвальд с улыбкой. – Пока же ей стоит равняться на твой пример.

–

Мой

пример! Марсель, не позволяй мне зазнаться! – счастливо рассмеялась Ирис. – Что ты только во мне нашел? Причины мне так пока и неведомы.

– Нашел все, что могу любить и люблю, моя дорогая. Это же самая простая и естественная причина.

– Точно как у меня! – воскликнула Ирис с таким восторгом, будто только что совершила великое открытие.

Больше Зигрид не слушала. Сказанного хватило, чтобы прогнать морфиумное опьянение самообмана и пробудить в ее душе демонов, чтобы они, все разом, с диким издевательским хохотом явились, вонзили ей в сердце острые когти и растравили ядом открытые, свежие раны. Добрый ангел Зигрид в этот час, плача, спрятал свое лицо и уступил силе, перекрывшей для него дорогу к этому юному и потерянному сердцу…

* * *

В течение нескольких следующих дней жизнь в Хохвальде протекала весело и насыщенно. Великолепная погода способствовала проведению пикников и прогулкам по земле и воде, во время которых маленький профессор (если только он не восседал в экипаже или не стоял на своих двоих) ездил верхом на муле, нрав которого, правда, оказался скорее коровьим… Впрочем, это никак не сказывалось на скорости – девизом профессора было «поспешай не торопясь». За несколько дней составить полное представление о сокровищах Хохвальда на суше и на море никому не удалось бы, к тому же в угодьях поместья находилось вдоволь благородных оленей и иной дичи, так что охотничьи вылазки превращались в нескончаемый источник удовольствия. Профессор Глаухау, правда, предпочитал другую дичь: он с все возрастающим интересом обшаривал богатый архив замка, в котором обнаружил некоторые важные исторические документы, и испросил права эти сокровища опубликовать. Часто такого рода изыскания предпринимал и Спини. Зигрид избегала его в большей степени, чем он считал оправданным. Осторожность в общении перед другими следовало соблюдать, однако имелась же возможность «случайных» встреч в парке, да и в библиотеке устроить их тоже не составило бы труда. Во всем этом Зигрид казалась кавалеру слишком осмотрительной, и те мимолетные слова, которыми он с ней время от времени обменивался, звучали не особенно сердечно. Мнительность Спини еще не пробудилась, он еще не заподозрил злых уловок, но отказ графини понимать полунамеки и вполне невинные знаки часто настолько его расстраивал, что он охотнее всего отступился бы и уехал, но слепая страсть удерживала его на месте. Попутно он преследовал и другие цели. Кавалер выяснил, что камердинер князя Хохвальда – тот самый, что служил ему еще юношей, более двадцати лет назад, и, значит, тот самый, о котором говорил бывший конюх. Спини правильно оценивал дело: он понимал, что от многолетнего верного слуги запросто ничего не выведаешь, но также ему было известно, что у любого человека имеются свои слабости, особенно если он не получил достаточного воспитания, чтобы скрывать и обуздывать их. Камердинер Ратайчак питал пристрастие к хорошим сигарам. Спини нередко видел его курящим – в свободное время слуга частенько посиживал у своего мансардного окна и мастерил из ящиков из-под сигар рамки, коробки и даже мебель. Окна комнаты итальянца выходили прямо на мансарду камердинера в выступающем вперед флигеле замка, и это дало ему повод завести с Ратайчаком разговор о его занятиях. Тот по просьбе Спини принес некоторые свои поделки, а Спини в благодарность предложил на выбор несколько своих лучших сигар, при одном взгляде на которые глаза Ратайчака загорелись.

– Любите покурить? – с улыбкой поинтересовался маркиз.

– Да, милостивый государь, очень люблю, – ответил камердинер почтительно и весело со своим польским выговором, который время так и не смогло смягчить. – Я не пью, ни в чем не нуждаюсь, не женат, но курить – да, мне очень нравится покурить славный табачок.

– Что ж, – проговорил Спини благожелательно, – это я понимаю. И вы вполне можете позволить себе эту роскошь. Вы давно уже служите у князя?

– Двадцать два года, милостивый государь!

– Какой серьезный срок! И никогда не испытывали желания сменить место? – поинтересовался Спини.

– Нет, – ответил Ратайчак с полной уверенностью, и его незамедлительный отклик прозвучал, вне всяких сомнений, радостно.

– Что ж, князь, конечно, ценит такого верного слугу, – сказал Спини, на что Ратайчак вновь просиял радостью. – Кстати, – добавил он, когда камердинер со своими поделками собрался уходить, – может, вы припомните, служил ли когда-то у князя кто-нибудь по имени Клозе? В Риме мне пытался навязаться один безработный конюх и бахвалился, что юношей служил у самого князя Хохвальда, в бытность того еще в лейб-гвардейском полку. Сам князь вряд ли его припомнит, думаю, скорее, это вам под силу.

Ратайчак сделал задумчивое лицо.

– Клозе, Клозе… – повторил он. – И правда, милостивый государь! Был один такой негодяй, обворовал его сиятельство, был разжалован. Не знаю, куда потом делся.

– Да, вероятно, тот самый Клозе, – кивнул Спини. – Значит, пропащий человек. Так я и думал. Он, между прочим, был не вполне трезв и непрерывно бормотал какую-то чушь о большом ящике: мол, он знает, что в том ящике, и потому князю придется оказать ему помощь, ну и так далее.

На чеканном бронзово-коричневом лице Ратайчака не дрогнул ни один мускул, и честные голубые глаза не выражали ничего, кроме недоумения.

– Милостивый государь, не судите строго, знавал я людей, которые сумели исправиться и стать хорошими. Но такие никогда не бывали лжецами и трусами. Клозе же врал и в придачу трусил. Тут уж ничего хорошего не выйдет…

– Вот и я не поверил, – заявил Спини, который убедился, что тут он ничего не узнает. – Благодарю вас.

Итак, значит, либо вся история выдумана, что, учитывая репутацию Клозе, кажется весьма вероятным, либо Ратайчак не в курсе, что тот ящик содержал. А может, он все-таки знал и просто умел держать язык за зубами. Как проникнуть сквозь эту тьму? Хоть бы один-единственный луч света, чтобы таким образом заполучить Зигрид, – больше Спини ничего не желал. Но кто прольет этот свет?