Страница 77 из 129
– с раздражением прервала она его на полуслове.
– Да! – подтвердил он уверенно. – Однажды. Вас! Тогда, во Флоренции, в церкви Бадиа…
– Глупец!.. – прошипела она так тихо, что он не расслышал, и повернулась, чтобы уйти.
Спини, однако, удержал ее и заключил прекрасную стройную фигуру в объятья.
– Можете ли вы поставить мне в вину, что я тогда вас ненавидел? – спросил он. – Да будет это похоронено – Петруччо получил свою кошечку
[186]
[Отсылка к тексту пьесы Уильяма Шекспира «Укрощение строптивой», герой которой Петруччо говорит: «Рожден я, чтобы укротить тебя / И сделать кошку дикую котенком» (пер. П. Мелковой).]
и укротил живущего в ней демона. Добром, а когда необходимо и строгостью, Зигрид. И все будут завидовать маркизу Спини из-за его прекрасной жены-блондинки…
С подламывающимися коленями и больной головой Зигрид поспешила назад. «Не думала, что будет так тяжело» – эта мысль все время к ней возвращалась, мысль о помолвке с мужчиной, которого она боялась, чью помощь она надеялась купить, пообещав свою руку, и при этом имела твердое намерение от него ускользнуть, когда нужда в нем отпадет. Выйти замуж за такого человека! Да лучше сразу в омут с головой! Чего она вообще от него хотела бы? Ее буквально трясло от ужаса при воспоминании о том, что он обнимал ее, целовал – ее, гордую, высокомерную, холодную Зигрид Эрленштайн, до сих пор державшую всех своих кавалеров на расстоянии: они решались лишь поклоняться ей издалека, чтобы в конце концов обратиться к другим, более дружелюбным звездам. Только один не отступился – Спини!
Содрогнувшись, Зигрид вытерла платком бледное лицо, как будто ей требовалось срочно стереть с него нечто ужасное. В ее голове настойчиво возникал вопрос: «Любовь унижает?», и она содрогнулась, когда собственное сердце ответило ей: «Любовь – нет, любовь возвышает, унижает ненависть». Ненависть – да, это была она. Но в этот час отвращение к себе самой победило ненависть измученного и неподготовленного сердца Зигрид. Не этого она хотела, нет, этого – нет! Она хотела заключить со Спини своего рода entente cordial
[187]
[Сердечное соглашение (фр.).]
, чтобы он – наиловчайший, перелаявший всех собак – помог ей отыскать способ вытеснить Ирис с ее места рядом с супругом, и с этой целью готова была поманить его смутной надеждой на брак, и, разумеется, никак не собираясь эти его ожидания оправдывать. И теперь она пала столь низко, что ради безумной цели стала невестой мужчины, который, по мнению князя Хохвальда, недостоин и глаз на нее поднять… К тому же какой прок отстранять Ирис? Церковь, к которой она принадлежит, не знает освобождения от брачных уз, и только если бы Ирис умерла…
Голова Зигрид закружилась, в дикой пляске завертелись вокруг нее деревья парка, изумрудно-зеленые газоны, цветочные клумбы, так что она рухнула на колени и, повалившись вперед, ударилась головой о ствол медного бука
[188]
[Медный бук – разновидность бука европейского; дерево отличает пурпурный цвет листьев.]
. Причиненная этим боль привела ее в себя, она робко подняла взгляд и дрожащими руками вцепилась в ствол…
Над ней в свежем воздухе летнего утра шелестели темно-красные листья бука, присоединяясь к единому таинственно-радостному шуму других деревьев, в который вплетались и песни птиц – те, казалось, соревновались, воспевая лето и золотое солнце, заполонившее все вокруг блаженством и светом.
Но Зигрид не видела этого Божьего света, не слышала щебетания птиц, и только тихий шорох деревьев странным образом сопровождал ужасную мысль: «Если б Ирис умерла…»
До сих пор она об этом не думала, нет. Как это вообще пришло ей в голову? Фу, как безобразно, как жутко думать об этом! Разве ее не учили, что убийцей делают не только дело, но и помыслы? Правда, ей не пришло в голову, что болезненное желание разрушить счастье сестры, которому она завидовала, тоже нарушает заповедь «Не убий». Но желать Ирис, сестре, смерти… О! «…если бы Ирис умерла…»
Да, если бы! Тогда бы всем мучениям пришел конец. Тогда Зигрид взяла бы на себя маленького Зигфрида, проводила бы с ним дни и ночи, ее преданность ребенку тронула бы Марселя, восхитила бы его… В конце концов он полюбил бы ее так, как никогда не любил Ирис, и она заняла бы место рядом с ним, которое та – с ее-то неясным происхождением, темным именем – только позорила…
К тому же Ирис вовсе не сестра ей. Наполовину в лучшем случае – сорняк, из жалости привитый к старому благородному дереву, незваный гость с эрленштайновскими глазами. Так что ей за дело до Ирис? Важное открытие Спини убрало любые сомнения, и если б Ирис умерла… Но отчего бы Ирис – такой юной, полной жизненных сил, здоровой душой и телом – вдруг умереть? Никаких идей на этот счет! Конечно, несчастные случаи происходят, человеческая жизнь зависит от множества случайностей, и часто при чтении газет Зигрид изумляло, каким образом и в каком обличье к людям приходит смерть. Значит, и Ирис не застрахована от бедствий, но, с другой стороны, точно так же она могла дожить и до глубокой старости. Нет, думать о подобной случайности не возбраняется, но рассчитывать на нее всерьез не приходится… И мысль об этом не заставила Зигрид упасть на колени в ужасе и отчаянии. Человеческая жизнь в руках Божиих, и, если часами размышлять о том, что в этом мире все
может быть
отнято в любое мгновение, рискуешь лишиться рассудка. Собственные мысли разрушали Зигрид, бесформенный, неясный призрак встал у нее на пути, и потому она не слышала пения птиц, не ощущала нежного, пронизанного солнечным светом воздуха, но с безумными глазами боролась с ужасным искусителем, который затуманил ее взор поддельным золотом вожделенного счастья.
После нескольких минут полного оцепенения она вскочила, щеки ее горели.
– Фу, какая гадость! – воскликнула она с содроганием, будто пытаясь скинуть с себя, подобно рваному одеянию, злые мысли. – Отвратительно и недостойно. Я все же Эрленштайн!