Страница 76 из 129
– В Риме, где мне открылось, что вы с княгиней Ирис не сестры-близняшки, я услышал еще одну очень странную историю, – начал Спини, приблизив свой рот к самому уху Зигрид, так как теперь говорил шепотом. – Это было в одном трактире, где мы с приятелем-художником пили вино. Речь зашла о флорентийском обществе, которое ему хорошо известно, и было упомянуто ваше имя, Зигрид, и имя князя Хохвальда. Недалеко от нас сидел человек, по виду совершенно опустившийся, который тотчас повернул голову в нашу сторону, когда прозвучало имя князя. Я это заметил, но не придал тому особого значения. Когда же я в одиночестве отправился домой, этот человек из трактира последовал за мной и завел разговор: мол, правильно ли он услышал имя князя Хохвальда? Я подтвердил, на что этот человек отпустил пару невнятных замечаний, которые было трудно истолковать. Он выказал кой-какую осведомленность, сказал, мол, у больших господ тоже все бывает не так, как принято думать, и наконец предложил мне за десять лир «рассказать одну историю, одну историю…» Он был в подпитии, и, несмотря на это или, скорее, из-за этого, я пошел на сделку, дал ему банкноту, и мы отправились в другой трактир, где я, расположившись с этим человеком за уединенным столиком, услышал действительно очень странную историю. Этот человек был конюхом при князе, когда Хохвальд, служивший в гвардейском кавалерийском полку, вдруг вышел в отставку, чтобы полностью удалиться от мира. Князь, вероятно, наказывал этого парня, поскольку тот признался мне, что с умыслом шпионил за хозяином, дабы разнюхать про него что-нибудь дурное и отомстить за себя. И кое-что ему наконец удалось открыть… Звучит это в любом случае достаточно фантастично, но не кажется совсем уж невозможным. Его господин, князь, действительно совершенно неожиданно впал в глубокую меланхолию, избегал любого общества и дни напролет просиживал у себя в комнате, сказавшись больным, и там шпионивший слуга видел его беспокойно и бессмысленно шагавшим от стены к стене. Наконец, спустя долгое время, Хохвальд и на самом деле всерьез заболел, но однажды, вопреки протестам врача, покинул постель, ушел и вернулся очень поздно и совершенно измочаленным. В ту же ночь четыре мужчины, которых князь сам встретил и с которыми сам расплатился, внесли во дворец большой продолговатый ящик. Его поставили в маленькой комнате на первом этаже, и князь собственноручно ее запер, а ключ забрал с собой. Позже, когда во дворце все стихло, мой рассказчик пробрался в покой, соседний с комнаткой, где стоял ящик, желая удовлетворить свое любопытство относительно его содержимого. И каково же было его удивление, когда он сквозь щель в двери увидел хлопотавшими вокруг ящика самого князя с другим слугой, который, к зависти всех прочих, пользовался полным его доверием. Они откинули крышку, и князь запихивал внутрь паклю: так заполняют пространство между стенами наружного и находившегося внутри второго ящика, плоская и выкрашенная черным крышка которого, как заметил шпион, в слабом освещении отчаянно походила на крышку гроба. Помощник князя сверлил в ней отверстия для шурупов, но нашел, что его сверло недостаточно мощное, и тихо вышел за другим. Оставшись один, князь откинул черную крышку, и объятый ужасом шпион увидел… Увидел он мертвую женщину, при взгляде на которую из груди князя вырвался тяжкий стон. Еще до того, как в комнату вернулся его помощник, князь опустил крышку, снова скрыв свой ужасный секрет, и стоял бледный, пошатываясь, рядом, пока внутренняя крышка не была накрепко привинчена, а крышка большего ящика – заколочена. На следующее утро слуга с ящиком уехал, как говорили, сюда, в Хохвальд, князь вышел в отставку, а его товарищ по преступлению – или по меньшей мере оплаченный его укрыватель – последовал за ним в качестве камердинера и несет эту службу по сию пору. Теперь скажите, Зигрид, не странная ли это история?
– Странно, да, – процедила она после паузы, вставая на ноги.
Спини же остался сидеть, некоторое время он молча размышлял. Потом сказал:
– Меня настораживает в этом деле, что конюх не использовал свою тайну против князя. Он не дал мне удовлетворительного ответа на этот счет, что заставляет меня сомневаться и насчет услышанного. Такого рода сведения не продают за десять лир первому встречному, готовому слушать. Правда, этот персонаж выглядел голодным и потрепанным, в ту пору он служил на конюшне в Риме, но хозяин уволил его за дурное поведение; мне он пояснил, что боится, что князю, такому большому господину, все сойдет с рук. Это, конечно, говорит само за себя. Однако мы все же должны сперва выяснить, что это за дело вообще, чтобы не совершать напрасных попыток, которые нам же скорее повредят, нежели помогут. Прежде всего надо бы разузнать, насколько податлив камердинер князя.
– А потом? – спросила Зигрид, тяжело дыша, все с тем же, что и прежде, застывшим взглядом.
– Потом? – Спини пожал плечами. – Не нужно на это смотреть с таким ужасом, моя прекрасная Зигрид! Ни заговора против князя, ни шантажа, никаких прочих вещей из романов я не замышляю. Хочу лишь вас одну, и князю не лишить меня этой прекрасной тонкой руки. – (Зигрид с содроганием спрятала ладонь в складках платья.) – Он не устоит, если узнает, что его честь в моих руках.
– А если все же устоит?
– Навряд ли, – быстро ответил Спини. – А даже если и так – нам и не нужно его благословение!
– Нет? – спросила Зигрид насмешливо. – К чему же тогда весь шум?
Спини поднялся и отломил с ближайшего куста себе в петлицу еще и веточку спиреи.
– Это очень приятно – знать, что чье-то существование у тебя в руках, – проговорил он. – Князь Хохвальд обладает средством повредить мне, у него есть яд, который может убить меня в глазах общества; однако сознание, что я владею противоядием, возвращает мне уверенность и удовольствие беззаботной жизни. Я отныне уже не никто, так что прежде всего должен защитить свое общественное положение и мою жену. Больше ничего не хочу – совершенно не в моих интересах удалить из общества князя, моего будущего свояка. У меня вообще нет задатков романного интригана.
Теперь Зигрид подошла к нему ближе.
– Вы когда-нибудь любили? – спросила она хрипло.
– И это вы спрашиваете меня, вы? – ответил он удивленно. – Я ухаживал за вами три года, без колебаний, – это не любовь? Более того – вы мне отказали, и неважно, по каким причинам, – они мне известны, я видел их насквозь, однако моя преданная любовь все же обратила ко мне ваше сердце, и…
– А теперь – вы когда-нибудь
ненавидели?