Страница 72 из 129
– Конечно, пытался, но успеха не имел. Это безобидное свечение не может никого всерьез испугать или встревожить, так что пусть себе… К тому же все равно этому не помешать: как сказано, мы, вероятно, имеем дело всего лишь с неким отсветом, не более.
Фуксия с живостью отозвалась:
– О, мне кажется ужасным так прозаично истолковывать и прояснять столь загадочные вещи. Обладать таким привидением – это же изумительно, ведь наши новые дома – там, в Нью-Йорке – призраки not haunted at all, you know!
[181]
[Не посещают совсем, вы знаете! (англ.)]
– Ну, – со смехом проговорил аус дем Винкель, – chacun à son goût!
[182]
[Каждому по вкусу (фр.).]
Признаюсь, я по отношению к призракам, обладание которыми ваше сиятельство соизволило назвать изумительным, испытываю сильную неприязнь и еще более сильное недоверие… Впрочем, если привидение столь ненавязчиво, как это, то его еще можно терпеть!
– И давно этот свет появляется? – спросила Зигрид.
– О, мой источник, домоправительница, говорит, что с незапамятных времен, – ответила Ирис, все еще глядя на кроваво-красный мерцающий отсвет на тихой воде.
– С незапамятных времен! – задумчиво повторил Хохвальд чуть дрогнувшим голосом. – Что это значит для большинства? Лишь пустые слова…
Ирис вопросительно взглянула на супруга, который смотрел вниз, на красный огонек, с выражением глубоко затаенной боли, – тонкий слух любви тут же уловил этот отзвук в его голосе, и он почувствовал на себе взгляд жены, перевел глаза на нее и легонько провел правой рукой по ее светлой головке: немой вопрос – немой ответ, однако настолько красноречивые, что наблюдавшая за происходящим Зигрид на мгновение спрятала лицо в ладонях, облокотившись на ограждение террасы.
– Странно, что я ничего не слышала об этом, пока еще жила в Хохвальде, – задумчиво проговорила мадам Кризопрас. – По меньшей мере я эту историю совершенно упустила из виду – нельзя же предположить, что это свечение возникло недавно.
– Почему же нельзя? – возразил профессор. – Разбитое стекло или подгнившая балка могут создать наичудеснейший световой эффект в одно мгновение.
– И где здесь место поэзии? – шутливо поинтересовался господин аус дем Винкель.
– Слава богу, хоть кто-то еще ищет поэзии, – воскликнула Фуксия, с восторгом глядя на знаменитого певца. – Меня удивляет лишь, что народ до сих пор не сложил сагу об этом «красном огоньке Хохвальда»!
– Ну отчего же, – горячо вмешалась Ирис, – рыбаки и прислуга в замке говорят…
Тут она запнулась и, покраснев, скосила глаза на князя.
– Так о чем же вещает этот оракул? – спросил тот, понимая замешательство жены: ей хорошо известна была его нелюбовь к досужим вымыслам.
– Рыбаки и замковые слуги говорят, что красный огонек Хохвальда – бедная заблудшая душа, которая не нашла покоя в могиле, – тихо договорила Ирис.
– О нет, заблудшие души – это зеленоватые или голубоватые огоньки, как маленькие лампочки! – Фуксия произнесла это с полнейшим превосходством, как сведущий эксперт в области ду́хов.
– А эти люди говорят, что красное свечение исходит от заблудшей души, которую от вечного блаженства отделяет кровавое злодеяние, – защитила Ирис свое привидение, невольно понизив голос.
Хохвальд бросил на свою жену неописуемо тоскливый взгляд – взгляд, полный страстного сострадания и глубочайшей боли.
– Странные эти народные верования относительно заблудших душ, – проговорил он своим глубоким голосом, – и поразительные одновременно. Ведь они не исключают того, что заблудшая душа спасется, и оттого трагедия обретает умиротворяющее заключение, в ней появляется высочайшая поэзия и нравственная ценность, так как, чтобы спастись, в большинстве случаев требуется совершить нечто хорошее.
В этот момент луна показалась из-за облаков и осветила группу на террасе, но красный свет при этом исчез.
– Вот лавочка и закрылась, – сухо произнес профессор.
– Закрылась, да. Но хотелось бы все же докопаться до истины, – воскликнула Зигрид, глубоко вздохнув, как будто с облегчением.
– Огонек никуда не делся, он все еще там, – сказал Спини, напряженно смотревший на воду. – Если постараетесь, то, несмотря на лунный свет, вы сможете его разглядеть на волнах, этот красноватый отблеск – без сомнений, все тот же. Вероятно, он исходит из третьей… нет, из четвертой бойницы, если считать отсюда.
– О, вот бы докопаться! – воскликнула Зигрид, от нетерпения притопнув ножкой.
– Что ж, ключи от Бурга – так называется это крыло – в полном твоем распоряжении, – спокойно ответил Хохвальд. – Там нет ничего, что способно напугать тебя, так что без всяких колебаний можешь предпринять ночную экспедицию!
– Да, идем, пойдемте все! – возликовала Фуксия, захлопав в ладоши.
Но Зигрид сочла такую групповую экспедицию глупостью. Кто бы ни стоял за этим привидением, он немедленно скроется, если на место действия явится болтающая и смеющаяся компания. Нет, если свет вновь появится, тут уж Хохвальд должен сдержать свое слово и дать ей ключ, тогда она с единственным сопровождающим (Спини при этом бросил на нее свой характерный взгляд искоса) бесшумно совершит эту вылазку, – и этот план не вызвал у князя ни малейших нареканий.
Потом все расстались на ночь, но профессор улучил возможность шепнуть гостеприимному хозяину:
– Мой дорогой Хохвальд, я никогда в жизни не стал бы рассказывать эту нелепую историю о белых розах, если б только знал…
– Знаю-знаю, – дружески прервал его Хохвальд. – У меня камень упал с души, когда вы сообразили, чего я добиваюсь, ибо ни моей жене, ни невестке не известен этот злосчастный эпизод семейной истории. Они росли и воспитывались в полном неведении.
– Храни их Господь, – произнес маленький профессор так сердечно, что Хохвальд растроганно сжал ему руки.
* * *
После вечера, проведенного на террасе, пришла мучительная, полная боли ночь: Зигрид лежала на полу, рвала на себе волосы, билась лбом и боролась с демоном в своей груди, но теперь уже не всерьез. Битва велась притворно и полностью исключала возможность нанести врагу, в маске и броне, смертельное ранение, но все же и в таком виде борьба требовала известного мужества. Сердце Зигрид разрывали зависть и ревность, ей вспоминалось каждое слово, полное любви, каждая дышащая нежностью услуга, которую Марсель Хохвальд оказал своей жене в течение прошедшего дня, и это заставляло душу ее корчиться в безбожных спазмах вражды, зависти, ревности.