Белые розы Равенсберга

Теперь Зигрид звонко рассмеялась, и очень даже весело, но искушенный слух все же уловил бы в этом хохоте театральные нотки, как бы «первоклассно» они ни звучали.

– Если бы я хотела выйти замуж за кавалера, я могла бы сделать это еще два года назад, в Риме, – сказала она, чрезвычайно развеселившись.

– С согласия твоего отца, – сухо ответил Хохвальд, тем самым раззадорив ее еще больше.

– Возможно, папе были неведомы секреты кавалера, – поддразнила Зигрид, на что князь лишь пожал плечами, так как тут подошли другие, и разговор в любом случае пора было завершать.

Вскоре все разошлись на ночь, но, так как было еще не поздно, Ирис отправилась проводить сестру в ее комнату, оснащенную тысячей мелочей, о которых думает только любовь – к радости и удобству гостя.

– Пойдем, дорогая, сегодня я, как в старые времена, расчешу тебе волосы, – сказала она мягко, и вскоре Зигрид уже сидела укутанная в белый пудермантель

[158]

[Пудермантель (от нем. Pudermantel) – халат, накидка для совершения туалета. Как правило, это была ткань, которая стягивалась у шеи лентой и предохраняла одежду от пудры, использовавшейся в прическах и мужчин, и женщин (XVIII век); когда эта мода миновала, пудермантель остался лишь в женском гардеробе как предмет домашнего обихода.]

перед зеркалом, длинные золотые волосы распущены, а за ее спиной – Ирис со щеткой из слоновой кости.

– Кто бы мог подумать, что однажды камеристкой у меня будет служить княгиня, – произнесла она с улыбкой, но Ирис все же расслышала в сказанном горечь.

Обеими руками она обвила шею сестры и тихонько поцеловала ее в нежную щеку.

– Зигрид, сейчас ведь ничто не стоит между нами, между мной и тобой, правда? – спросила она ласково.

– Что же должно между нами стоять? – ответила Зигрид небрежно, но все же освобождая голову из мягких объятий.

– Если бы знать… Безымянное нечто, так часто заставлявшее меня по-настоящему страдать, – ответила молодая женщина. – Я часто спрашивала себя, не провинилась ли я в чем-то, но так и не нашла ответа…

– Ты говоришь загадками, Ирис, – Зигрид прервала ее без усмешки, но и без сердечности в голосе.

– Давай оставим прошлое в покое, – предложила Ирис с теплотой. – Но будь уверена, мне не в чем себя упрекнуть. Что я не сразу открыла тебе мои чувства к Марселю? Зигрид, в таком случае ведь и ты сама не обмолвилась бы и словом.

– Загадка, Ирис, загадка! – воскликнула Зигрид с напускным весельем. – Скажи-ка лучше, что вы с Марселем имеете против Спини?

– О… Да ничего особенного… – сказала Ирис рассеянно.

– Нет, Марсель точно ведет себя так, словно это что-то особенное, – Зигрид не оставляла тему.

– Тогда, думаю, у Марселя свои причины, Зигрид. Мне о них ничего не известно!

– Ах, ну расспроси его, пожалуйста, а потом расскажешь мне, ладно? Прошу, прошу! Мне хотелось бы держать моего ухажера в узде, понимаешь? Это была бы отличная забава!

– Фу, Зигрид! Как ты можешь так безжалостно мучить человека, который столь явно и серьезно к тебе неравнодушен, когда тебе и в голову не приходит выходить за него, – произнесла Ирис с нежным укором.

– Так он ведь должен жениться на Саше, и все останется в семье, – последовал фривольный ответ.

Кровь прилила к щекам Ирис, но она промолчала и продолжила тщательно расчесывать сестре длинные золотые пряди, концы которых почти касались пола. После паузы она вновь заговорила с прежней сердечностью:

– Я еще не закончила со своими упреками, хотя «упреки» здесь не вполне правильное слово. Я имею в виду, что твоя обида на меня, похоже, оказалась очень, очень глубокой, ведь ты за все это долгое время ни разу мне не написала!

– Ни разу?! – воскликнула Зигрид возмущенно. – Я же поздравляла тебя с днем рождения, с Новым годом, с рождением ребенка! Это больше, чем я от себя ожидала, при моей-то нелюбви к эпистолярному жанру.

– О Зигрид, – произнесла Ирис кротко, – ты называешь те несколько расхожих фраз, которые я от тебя получала, письмами? Но я не позволила этому оттолкнуть меня, наоборот, решила удвоить собственное рвение, чтобы тебя одолеть. И тоже ведь не помогло.

Зигрид, которая до этого смотрела прямо в зеркало, теперь опустила глаза.

– Не умею я писать письма, – сказала она неуверенно. – Все, что выходит за пределы обычного отчета, все, что касается собственных чувств, на бумаге выглядит таким ужасно деревянным, кривым и смешным. Мне не удается себя пересилить.

Ирис промолчала. Она положила щетку на туалетный столик, заплела блестящие золотом волосы сестры и еще раз провела по ним рукой. Потом сказала:

– Не будем об этом спорить, Зигрид. Мне лишь казалось, что хорошо бы нам пусть только и через письмо, но поговорить о нашем дорогом усопшем, так внезапно у нас отнятом, о нашем отце. Я ничуть не сомневаюсь, что Ольга и Саша нам сочувствуют, но они же не знали его так хорошо, как мы, они просто

не могут

измерить глубину нашей скорби. Я думаю, эта тема должна бы сделать тебя красноречивой…

Зигрид встала и протянула Ирис руку – казалось, она была задета.

– Я по натуре не очень нуждаюсь в разговорах, ты знаешь это. Я все переживаю в себе – скорбь, боль и радость. Это у меня от нашей матери, только ее замкнутость никого не ранила, а воспринималась как нежное уважение к другим. Я же создана иной – жесткой, суровой. И все же и у меня есть сердце, но сердце, которое взывает к мести, когда его топчут… – Она остановилась, испугавшись, что сболтнула лишнего, выдала сокровенное. Она опустила глаза под ясным взглядом Ирис и все же продолжила: – Впрочем, мне очень даже недоставало возможности обсудить с тобой кое-что, касающееся папы.

– Правда? О, мы же можем теперь это наверстать! – от всего сердца обрадовалась юная женщина. – Как же хорошо вспомнить каждое движение его любимого, доброго сердца и воскресить его образ в нашей памяти! Ты совершенно права, это сложно описать!

– Да, – произнесла Зигрид, чуть помедлив. – Но я, собственно, не об этом. Я уже говорила тебе, что не гожусь для взаимообмена чувствами. Но мне не раз хотелось обсудить с тобой то, что мне все еще кажется непонятным, даже загадочным. Я о папином завещании, точнее – о наследстве.

– О! – произнесла горько разочарованная Ирис. – Об этом я совсем не думала.

– Конечно нет, это же мирское, Мария о таком не заботится, эти вещи проходят по ведомству Марфы, – последовал ядовитый, почти издевательский ответ.