Белые розы Равенсберга

– А что же, разве тебе его визит неприятен, Марсель? – спросила она удивленно.

– Приятен? – переспросил он. – Дорогая Ольга, если ты рассматриваешь его в качестве будущего зятя… – Он осекся.

– Это еще не значит, что он для тебя всегда желанный гость, – закончила за него мадам Кризопрас. – Ты же это хотел сказать, да? Но почему же, дорогой, ты сразу об этом не написал? Мы же во Флоренции принимали его ежедневно! – При этом она пожала плечами.

– Но, Ольга, ты сообщила, что уже пригласила его по предложению Зигрид, – ответил Хохвальд со смехом и без едкости. – Разве не было бы невероятной грубостью не отправить немедленно приглашение, которого человек, судя по всему, уже ожидал?

– Разумеется! – согласилась мадам Кризопрас. – Но мне никогда не приходило в голову, что Спини тебе не по душе!

– Нет, это не тот случай, дорогая Ольга, – сказал князь, как и прежде, без строгости. – Однако, откровенно говоря, я не очень хотел бы принимать его у себя… Мы никогда об этом не говорили, но думаю, что Ирис тоже не особенно ему симпатизирует. Он ловкий человек, разносторонне образованный, это правда, но все же балансирует на грани авантюризма. Женщины не всегда это видят так четко, как мужчины, так как у нас, мужчин, больше возможностей заглянуть за кулисы, и я, к сожалению, хотя и невольно, но бросил взгляд на закулисье жизни Спини, и одного взгляда мне хватило. Но теперь уж ничего не изменить, он приедет, так что сделаем хорошую мину при плохой игре!

– Сделаем, – согласилась мадам Кризопрас. – Но мне очень жаль, что я навязала тебе нежеланного гостя, Марсель! Мне никогда это не пришло бы на ум, если б Зигрид не дала мне ясно понять, что этот визит может стать единственным в своем роде шансом для Саши. И так как Саша, к сожалению, так похожа на своего покойного отца…

– Да, Зигрид умилительна в своей дружбе, – прервал Хохвальд старую жалобную песнь своей сестры о непривлекательности покойного Кризопраса настолько иронично, насколько это позволяло его доброе сердце.

Зигрид же продолжала перебирать фотографии, улыбаясь и не вмешиваясь в происходивший рядом разговор – она дала мадам Кризопрас удалиться, а позже, когда Хохвальд вернулся в салон, привлекла к себе вопросом об одном изображении.

– Давеча я не хотела противоречить тете Ольге, – добавила она потом несколько неожиданно, – но ты ведь лучше, чем я, знаешь ее и знаешь, как часто она с энергией и энтузиазмом хватается за любое слово, произнесенное отчасти в шутку, отчасти необдуманно… Так что полностью беру на себя вину за приглашение кавалера.

– О, оставим эту тему, дело сделано, – быстро ответил Хохвальд. – Он приедет, так что ни к чему и дальше говорить об этом, не стоит нарушать мир и покой.

– Да, но если у тебя такие сильные резоны против него… – произнесла Зигрид и впилась взглядом ему в лицо.

– Что ж, вероятно, их тоже можно было бы оспорить.

– Оспорим, – засмеялась она. – Выкладывайте все, господин зять!

– Выкладывать? Что именно?

– Ну, что ты имеешь против кавалера – пардон, против маркиза Спини.

Князь Хохвальд вновь поднялся из кресла, в которое было опустился.

– Прости меня великодушно, Зигрид, я до сих пор уважал секреты Спини и не стану их разглашать теперь, когда он прибудет под мой кров в качестве гостя! Ты понимаешь это, не правда ли?

– Это зависит, – ответила она, откинув назад голову, с толикой духа противоречия, что иногда делает привлекательных юных дам очень пикантными, – это зависит всегда от подробностей, Марсель! Во-первых, слово «тайна» само по себе чудесно провоцирующее…

– В чем же здесь провокация? – перебил он ее. – Если у тебя, к примеру, вставные зубы или накладные волосы и никто этого не замечает, то это твоя тайна, и для меня тут нет абсолютно ничего провоцирующего…

– Во вставных зубах и волосах нет ничего порочащего честь, ничего мрачного или опасного для общества, – настаивала Зигрид, не отрывая от Хохвальда пристального взгляда.

– И кто же тебе сказал, что тайна Спини заслуживает одного из этих определений? – спросил он холодновато.

– Что ж, ты сам, всей этой таинственностью, – дерзко бросила она в ответ.

– Вот как? – произнес князь очень мирно. – Ну, тогда ты либо услышала больше, чем я сказал, либо я очень неаккуратно выразился. Хотя в делах, которые требуют, возможно, особой щепетильности, обычно я подобных ошибок не допускаю, но впредь буду осторожнее…

– Да, да! – воскликнула Зигрид, звонко расхохотавшись. – Как там поет Базилио в «Севильском цирюльнике»? «Клевета вначале сладко ветерочком чуть-чуть порхает…»

[155]

[Из либретто «Севильского цирюльника» (пер. Р. М. Зотова).]

– Не слишком подходящая цитата, Зигрид, – перебил ее князь, который начал терять терпение. – Я вовсе не возводил на Спини поклепа – до сей поры я без малейшей зависти предоставлял это сплетницам. Кроме того, у меня нет ни малейшего интереса вредить ему!

– И все же ты делаешь это, скрывая, в чем тут дело, – не унималась Зигрид.

– В чьих глазах я ему повредил? В твоих? – спросил он резко. – Или в глазах моей сестры? Я вправе обратить внимание последней, что кавалер твой горячий поклонник, а вовсе не моей племянницы, так что честное заявление, что я предпочел бы другого свояка, едва ли можно счесть совершенно досужим!

– Ах, – молвила Зигрид, становясь серьезной, – теперь наша беседа переходит в совсем другую фазу. Предполагается также, что я хочу отдать свою руку Спини…

– В этом случае я, в силу своего положения, как твой опекун, отклонил бы предложенную тебе честь, – закончил за нее Хохвальд. – Но в следующем году ты станешь совершеннолетней и будешь сама себе хозяйка.

– Да, ожидание оказалось бы недолгим, – заметила Зигрид с иронией, но совершенно спокойно. – И ты не считаешь, что мне надо бы знать, отчего это синьор Спини не подходит тебе как свояк, или, точнее выражаясь, почему он не годится мне в качестве супруга?

Хохвальд помолчал, затем поинтересовался:

– Ты спрашиваешь pro domo

[156]

[В собственных интересах (лат.).]

или просто так?

– Chi lo sa

[157]

[Как знать (ит.).]

, – ответ был дан с улыбкой.

– Вот как! Если ты этим хочешь сказать, что на самом деле кавалер по твоему наущению был призван сюда для вашего обручения, а бедная Саша послужила лишь предлогом, то лучше напиши ему утром, что воздух здесь очень нездоров. Почту забирают в десять часов.