Белые розы Равенсберга

– Но я никогда не вспоминала этот сон, отправляясь в постель, только изредка днем! – с живостью воскликнула Ирис.

– Ты должна мне его рассказать, любимая!

– С удовольствием. Итак, мне снится, что я где-то иду, стою или сижу – и место, где это происходит, единственное, что меняется в этом сне. Я вижу, как рисую, вышиваю, играю на скрипке, гуляю или делаю что-то еще – короче говоря, внезапно, но меня это ничуть не страшит, появляется некая дама в очень простом черном платье, белый треугольный кружевной платок повязан на голову так, что средний его уголок падает ей на лоб. На кого она похожа, не могу точно сказать, но думаю, что на меня саму, или на Зигрид, или на портрет в белом сафьяновом футляре, который мне отдал папа, – помнишь, Марсель?

– И?.. – нетерпеливо спросил он.

– И в руках она держит волосы, свои собственные отрезанные светлые волосы, и маленький букетик белых моховых роз, которым указывает на красную полоску вокруг своей шеи. И букетиком же манит меня, и я тотчас иду за ней, ведь она смотрит на меня ласково, и она очень красивая, хотя и сильно похожа на меня, – перебила себя Ирис, проказливо взглянув на мужа.

– Сначала сон, комплименты потом, – поддразнил ее он, но явно преодолевая некоторое внутреннее сопротивление.

– Да. Итак, дама с белыми розами идет передо мной на морскую террасу и указывает там на одну бойницу в старом крыле замка – в западном, ты знаешь. И затем я вижу, как в этой бойнице мерцает едва заметный красный огонек… И когда я его замечаю, она снова манит меня и ведет по замку – я имею в виду по-прежнему его старую часть: сквозь длинные низкие переходы, по узким крутым витым лестницам, которых, возможно, тут и вовсе нет, до какого-то более широкого прохода, где стоят старые шкафы и лежит всякий хлам. И вот перед одним таким старым то ли ящиком, то ли шкафом она меня останавливает, смотрит на меня и затем исчезает, и в этот момент я всегда, к счастью, просыпаюсь, ибо в одиночестве я совершенно точно не смогла бы оттуда выбраться. Но я так часто проделывала этот путь во сне, что в том широком проходе, который выглядит как караульня, мне знакома уже каждая сломанная табуретка, – с улыбкой завершила Ирис свой рассказ.

– И ты ни разу не предприняла туда экспедицию при свете дня? – спросил Хохвальд странно напряженно.

– Берегу себя, – засмеялась она, вскакивая. – Излишнее любопытство никогда не входило в число моих пороков. Итак, теперь ты знаешь мой сон, в котором нет ничего таинственного или ужасного, но тем не менее я с удовольствием никогда его не видела бы. И теперь, если мы собираемся к старшему лесничему, нам пора выходить. Десять минут мне нужно, чтобы переодеться, а письма Ольге, Фуксии и Спини мы можем написать и попозже, правда? Но еще вопрос: мы поедем верхом или в экипаже?

– Думаю, верхом, Ирис!

– О charmant!

[153]

[О, чудесно! (фр.)]

До скорой встречи!

И она вылетела – белая стройная фигурка; Хохвальд слышал, как она напевает в холле своим звонким голосом…

– Вот, значит, как, – сказал он, в глубоких раздумьях поднявшись из-за своего письменного стола. – Вот, значит, как! Но я не сдамся – ее молодую жизнь эта тень не должна и не посмеет омрачить и отравить, повергнуть навсегда в прах. И пока Ирис под моей защитой, я буду бороться за покой и мир в ее душе.

* * *

И недели не прошло с того июльского утра в Хохвальде, как в один прекрасный, яркий солнечный день к порталу замка, где Марсель и Ирис Хохвальд встречали гостей, подкатили два экипажа, заранее отправленные на железнодорожную станцию: мадам Кризопрас с Сашей и Зигрид, а также недавно обретший княжеский титул Борис со своей супругой. Громкие радостные приветствия, объятия, вопрошания – ибо семья Кризопрас, несмотря на всю свою поверхностность, была все же добросердечной, и родственные чувства отнюдь не были ей чужды. Саша просто светилась от радости, что сможет побыть со столь любимыми людьми, и Борис, изъясняясь великолепнейшим сленгом, уверял, что «ужасно» обрадовался этому путешествию, и это живо подтверждал его поистине изумительный дорожный костюм. На княгиню Фуксию Укачину-Кризопрас, урожденную мисс Грант, не так-то просто было произвести впечатление, и все ее «O, very splendid, very grand, indeed

[154]

[О, великолепно, очень замечательно, в самом деле (англ.).]

» совершенно ничего не значили – бедняжка никогда еще не видела имения, столетиями остававшегося во владении одного знатного семейства, и имела самое смутное представление о том, что такое родовое гнездо ценностью превосходит все нынешние резиденции миллионеров в Новом Свете, вместе взятые.

А Зигрид? Зигрид выглядела оживленной, смеялась, шутила, спрашивала, ахала над розовыми кулачками и голубыми глазками малыша Зигфрида… Она тоже при встрече обняла Ирис и шутя пожала руку князю, но мадам Кризопрас написала правду: Зигрид изменилась. Она – сама сдержанность, само спокойствие – теперь цеплялась за любое слово, вступала в каждую словесную баталию, и Ирис за первый вечер, проведенный с Зигрид, словно оцепенела, и к этой ее скованности примешивалось что-то вроде досады и самого болезненного разочарования. Что вообще заставило Зигрид так отдалиться? Надо как следует за нее взяться, поговорить по душам – и тогда, тогда тень наверняка рассеется!

В то время как Ирис больше наблюдала за сестрой, Марсель Хохвальд сосредоточил внимание на молодоженах и мысленно сравнивал свой и их медовый месяц. Он при всем желании не мог бы даже на час оказаться марионеткой в руках жены, а именно это произошло с добряком Борисом: тот, как борзой пес, постоянно гонялся за высказанными и невысказанными желаниями своей супруги и бросался исполнять любую ее потребность, обозначенную взглядом или словом. Сравнение, которое князь проводил между Фуксией и Ирис, было далеко не в пользу первой.

Мадам Кризопрас чувствовала себя совершенно разбитой после путешествия по железной дороге и жары в купе.

–

Вы

делайте, что хотите, а я иду спать, – с привычной напористостью объявила она после торжественного ужина. – Завтра еще день будет. Кстати, когда же явится кавалер?

– Послезавтра, – коротко ответил Хохвальд и, не удержавшись, добавил: – Раз уж

ты

его так любезно пригласила, Ольга!

Только что полусонные глаза мадам Кризопрас вновь широко распахнулись: она взглянула сперва на группу в другом конце салона, в которой находилась Саша, потом посмотрела на Зигрид, которая рылась в ящике с фотографиями, и только потом – на своего брата.