Белые розы Равенсберга

Хохвальд не испытывал к своей невестке большой симпатии, поэтому, видимо, взгляд его оказался более строгим, а тон – более повелительным, чем его снисходительное сердце допускало в других обстоятельствах. Когда же Зигрид молча опустила голову, это встревожило его еще сильнее, так что он повторил свой вопрос еще более требовательно.

– Я лишь думаю, поверишь ли ты мне, если я расскажу, что произошло, – проговорила она с горечью.

– Поверю ли? С каких пор я должен сомневаться в правдивости твоих слов? – отреагировал он холодно.

– Что ж, тогда… – начала Зигрид. – Мы с Ирис были в комнате одни, она сидела в низком кресле, а я покрывала вуалью лампу. При этом я на нее взглянула и смотрела довольно долго, сама не знаю почему. Она будто уснула – и тут пришел кавалер и сказал мне, что я, сама того не желая, ее загипнотизировала… О, видишь, ты мне не веришь! – с жаром заключила она.

– Только словам «сама того не желая», – возразил Хохвальд спокойно, но нахмурив лоб. – Но это неважно. А дальше?

– Дальше? – снова запнулась Зигрид. – Дальше кавалер приказал ей проснуться.

– Это вся правда? – спросил князь, явно преодолевая себя.

– Да.

– И вы не просили, случайно или в шутку – ты видишь, я склонен помочь тебе обелить себя, – что-нибудь искать, или делать, или провидеть? – продолжил Хохвальд.

Зигрид заносчиво выпрямилась.

– Мне не нужно обелять себя, – возразила она, враждебно глядя на него. – Мы и правда задали ей несколько вопросов: например, где ты находишься, и она сразу увидела, как ты выбираешь в цветочной лавке букет орхидей. Впрочем, речи ее были путаными – она упоминала какую-то тень, какую-то женщину, которую принимала то за себя, то за меня, то за один старый портрет из папиной коллекции, и несколько раз упоминала белые розы Равенсберга. И что? Я о подобном никогда не слышала.

– Есть одна легенда, – ответил князь Хохвальд, который слушал очень внимательно.

Потом он в задумчивости сделал несколько шагов туда-сюда, Зигрид не спускала с него горящих глаз.

– Тебе достаточно моего объяснения? – наконец спросила она.

– Вполне.

Он снова остановился перед ней и положил правую руку ей на плечо – прикосновение, от которого девушка вздрогнула и почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек. Но она постаралась выдержать его взгляд, глаз не отвела…

– Зигрид, – сказал он серьезно и мягко, тем только ему присущим тоном, который проникал собеседнику прямо в сердце. – Зигрид, завтра я стану для тебя братом, и от всего сердца желал бы стать хорошим братом, помогать и советом, и делом. Но у каждого есть, как говорится, свои слабости, хотя я считаю, что Ирис – моя сила! И если кто-то заденет ее – тут для меня ограничений не будет. Предостерегаю тебя от этого и навсегда запрещаю проводить с Ирис какие-либо гипнотические эксперименты, а также допускать, чтобы это проделывал кто-то другой. Я не из тех, кто бросает слова на ветер, и лишь одно нарушение этого запрета – повторю,

запрета!

– и мы навсегда чужие. Надеюсь, ты меня поняла.

Зигрид молча кивнула – она боялась, что закричит, стоит ей только открыть рот.

– Мне нравится жить в дружбе со всем миром, – закончил Хохвальд тепло, – и разрыв с тобой, которая всегда была для моей жены любящей сестрой, безусловно, ранил бы и меня. Но он был бы неминуем. Так что отнесись с уважением к моей просьбе…

– К твоему

запрету!

– К моему запрету… И давай останемся друзьями. Спокойной ночи, Зигрид!

– Спокойной ночи!..

* * *

Неудивительно, что Хохвальд не смог сразу уснуть после всех странностей, о которых ему довелось услышать. Он всегда недоверчиво относился к «животному магнетизму» и противостоял современным сеансам гипноза, как человек, подобного опыта не переживший. То, что он сегодня услышал о погружении в гипноз Ирис, сбило его с толку и заставило недоумевать. Первое: что за сильная воля погрузила его возлюбленную в гипнотический сон? Зигрид, она сама это подтвердила. Но никого нельзя загипнотизировать «случайно» – так что в этом Зигрид солгала. И потом – каков результат! Здесь Хохвальд не подвергал сомнению рассказ Зигрид, так как помнил один хмурый дождливый день, когда во второй половине дня он сидел в девичьей комнате своей невесты и рассматривал ее «сокровища»: собрание вееров, которое уже пополнил несколькими ценными экземплярами, другие вещицы – фигурки из Севра, мейсенские и дрезденские фарфоровые композиции, крохотные китайские чайные жестянки.

Граф Эрленштайн читал у камина, однако было душно, погода навевала сон, а дождь тяжелыми каплями барабанил по рамам окна, так что книга выскользнула из его руки и он задремал…

Зигрид давно уже тайком ускользнула – она ненавидела эти посиделки с будущими молодоженами, так что они остались практически наедине. Тут-то Ирис и показала жениху белый сафьяновый футляр с двумя миниатюрными портретами и, попросив не смеяться над ней, поведала, какое странное парализующее чувство всегда охватывает ее при взгляде на портрет дамы в венке из белых роз.

– Кажется, будто эта прекрасная фея несет мне несчастье, а ведь она умерла, как сказал папа, – заключила Ирис.

Ценой невероятного душевного напряжения Хохвальд совладал с собой при виде белого сафьянового футляра. В его памяти ожила сцена в сумерках у камина, когда тот самый рот, запечатленный рукой мастера на слоновой кости, поведал ему сагу о белых розах Равенсберга и историю этого самого футляра… О, бывают в нашей жизни такие дни, в которые каждое сказанное слово запечатлевается в душе подобием бронзового памятника.

Заданный Ирис с улыбкой вопрос, не околдовала ли его фея с белыми розами, испугал князя, и он страстно, как никогда прежде, прижал белокурую головку невесты к своей груди, будто желая оградить от какой-то неназванной угрозы.