Страница 51 из 129
А теперь… То, что он услышал сегодня вечером, являлось лишь еще одним звеном цепи, которая – невидимая и неизъясненная всепроникающей наукой – связывает нас с той областью, в которую не проник пока никто из живущих. Хохвальду вспомнилось, что некогда, побывав на нескольких экспериментальных гипнотических сеансах, он расспрашивал одного врача о существе и обоснованиях гипнотизма. Тот, очень трезво мыслящий человек, без всяких оговорок признал, что в гипнотизм верит, но добавил, что наука пока эти явления отвергает, так как еще не выявлены таинственные действующие силы, не говоря уж о всестороннем их исследовании. Прежние гипотезы, что представления о животном магнетизме держатся лишь на заблуждениях и обмане, по его словам, давно уже отброшены, ибо для врача и юриста гипнотизм – наука будущего. Силы, давно признанные, но остающиеся тайной для нас, были опорочены аферами и шарлатанством Калиостро, Сен-Жермена и их последователей, наука объявила их вне закона – теперь этот взгляд, без сомнения, отринут авторитетными учеными как ошибочный и поспешный, и с ним следовало бы бороться.
– Если теперь, – сказал себе Хохвальд, – хватило внешних факторов, чтобы установить контакт между Ирис и этой… этим прошлым, каково было бы воздействие, если бы она напрямую соприкоснулась с ним?
Нерешенный, неразрешимый вопрос, ответ на который покоился в лоне будущего.
Но, кроме этих размышлений, в мысли Хохвальда о событиях вечера вторгалось кое-что еще – Зигрид. Она была ему… Ну, назвать ее неприятной, вероятно, было бы слишком сильно, но все же она ему не нравилась, и когда он видел ее лицо, классически правильное, в первом блеске юности, его всегда посещало ощущение, что на его пути извивается змея – единственное живое существо, к которому он испытывал непреодолимое отвращение. Он немало корил себя за такую антипатию к Зигрид Эрленштайн и небезуспешно старался держаться с ней по-братски, однако слегка застывший взгляд ее светло-голубых глаз, окаймленных светлыми ресницами, вновь и вновь напоминал ему взгляд змеи, и он был рад, что она сама всегда вела себя с ним так же: прохладно, сдержанно, часто почти враждебно. «Нельзя допустить, чтобы она часто гостила в Хохвальде», – подумал он, засыпая.
Наступило первое мая – великолепный, поистине весенний солнечный день, с нежным, едва заметным освежающим ветерком с Апеннин, полный аромата роз, с голубыми небесами, – по-настоящему правильный день для свадьбы. Эрленштайны после переезда во Флоренцию стали прихожанами церкви Орсанмикеле, и здесь, в этом великолепном готическом, единственном в своем роде памятнике архитектуры, перед знаменитым табернаклем Андреа Орканья с его чудотворным изображением Мадонны, перед этим изумительным памятником искусства, над которым пятьсот лет пролетело как пятьсот дней, прелестнейшая юная невеста в венке и вуали преклонила колени, едва колокола пробили ангелус
[133]
[Ангелус, анжелюс (Ангел Господень, лат. Angelus Domini) – католическая молитва, названная по ее начальным словам. Колокол обычно призывает к ней троекратным повторением трех ударов – в полдень и около 18 часов.]
, – ее невинное сердце было растрогано и билось от глубокой святой серьезности этого часа, знаменовавшего поворотный пункт в жизни двух людей.
Двойное «да» прозвучало, самая святая клятва, которую только могут произнести человеческие уста, была принесена, и новобрачные опустились на колени перед алтарем для краткой искренней молитвы, для принесения безмолвного торжественного обета. Аромат воскурений завитками поднимался вверх и смешивался там со светом полуденного солнца, ясного, как небесное благословение, струившегося сквозь витражи и превращавшего мистическую темноту правого нефа церкви в светлые сумерки. Нежные меланхоличные звуки органа наполняли пространство, плыл аромат роз и цветов апельсина – все вокруг стихло, так как свидетели происходящего, не решаясь беспокоить новобрачных в их тихой молитве, молча замерли в ожидании рядом со своими стульями – узкий, совсем узкий круг, состоящий лишь из отца невесты, сестры жениха, двух подружек невесты – Зигрид и Саши, а также сопровождающих их Бориса и кавалера Спини, больше никого.
Как белая голубка, склонилась коленопреклоненная Ирис перед священным реликварием Орканьи и обратила в блаженном и благочестивом самозабвении прекрасные фиалково-синие глаза к чудодейственной Мадонне, которая, казалось, мягко улыбалась ей сверху, и такой интимной, такой глубокой была ее молитва, что Хохвальд не сразу решился помешать ей, но когда он тихо шепнул: «Ирис, милая моя жена», – та с улыбкой охотно вернулась к реальности.
Дома, в старом палаццо, их ждал уже маленький круг в сказочном окружении цветов, который должен был дополнить свадебный стол – ценные материи тянулись длинными шлейфами по каменному полу, бриллианты сверкали и переливались в полуденном свете, а в центре этого круга об руку с супругом стояла княгиня Ирис Хохвальд и принимала пожелания счастья, которые все адресовали ей с большой теплотой.
Завтрак под веселые и серьезные речи доставил, как это всегда бывает, удовольствие гостям – и стал, как тоже заведено, испытанием для новобрачных, ибо являться поводом для праздника, позволить в стихах и прозе поздравлять себя – всегда непросто. Наконец мадам Кризопрас, которая в платье из фиолетово-золотой парчи с соболиной отделкой не без величия исполняла обязанности «матери невесты», кивнула молодой жене, и та поднялась, чтобы наверху, в своей спальне, сменить свадебный наряд на дорожное платье. Одновременно граф проводил своего зятя переодеться в гардеробной.
– Вы найдете меня в моей берлоге. Не для прощания – я никогда не прощаюсь, но для того, чтобы благословить мое солнышко перед отъездом, наедине, без посторонних глаз.
* * *
Минуло больше года… В парке замка Хохвальд в сказочном великолепии цвели розы, под теплым летним ветерком, веявшим драгоценной свежестью со стороны Северного моря, шелестели кронами дубы, буки с пурпурными листьями и сосны. Перед лицом вечности один год и три месяца – песчинка, но для двух счастливых людей каким богатым, незабываемо чудесным может оказаться краткое время, проведенное на полном поэзии и красоты нордическом побережье!
Пятнадцать месяцев безмятежного счастья для Марселя и Ирис Хохвальд пролетели как один прекрасный сон, несмотря на то что они не покидали уединенный Хохвальд, – даже когда осенние и весенние штормы вздымали волны Северного моря на высоту серой шиферной крыши замка.