Страница 42 из 129
– Это не… Не это… – простонал он. – Боже, как Ты позволил этому случиться! Разве недостаточно было долгих двадцати лет? Должен я искупать это и теперь, когда лучезарное дитя вошло в мою жизнь, когда меня поманили новая жизнь и несказанное счастье? Неужели людские деяния и покаяние такой уж прах на ветру, такая мелочь перед лицом Всемогущего, что Он все равно ударит там, где больнее всего, тем, что медленнее и горше всего убивает? – И, изнемогая под грузом душевной боли, он взялся правой рукой за основание креста, а левую прижал к больному лбу.
– Все суета, и эта боль пройдет тоже, – произнес глубокий спокойный голос позади него.
Это был настоятель монастыря, который молился в роще и заметил гостя. Тот поднялся и кивнул с серьезным видом.
– Я знаю, смерть положит конец этой боли, – сказал он. – Но до тех пор…
– До тех пор мы приносим ее к подножию креста в качестве жертвы, – ответил настоятель мягко. – Мы рождены для боли, и для большинства людей она необходима, чтобы привести свою душу к Богу и Его познанию. Верно и другое, что кого-то к Богу ведет счастье – именно так они находят путь к всеобщему добру. Но счастье может даровать спасение лишь немногим.
– Почему? – спросил Хохвальд яростно. – Когда мы счастливы, мы склонны благодарить за это Бога, ведь счастье – Божий дар. Как же может быть, что только немногие обретают его для спасения?
Тогда настоятель отошел на несколько шагов в сторону и сорвал одно из растений.
– Смотрите, друг мой, – сказал он, – это дурман-трава, которая содержит в себе страшный, губительный яд. Но все же Бог взрастил и ее, ибо в руках врача – опытного, знающего – она становится лекарством. Понимаете сравнение?
– Да, отец мой, и благодарю вас за него, – произнес князь устало и сломленно. – К сожалению, эта метафора ко мне больше не имеет никакого отношения, и однажды я еще появлюсь здесь и попрошу вас о приюте.
– Келью у нас вы можете получить в любое время, – сказал настоятель спокойно. – Но все же: уверены ли вы, что ваша боль неисцелима? Ничего нет обманчивее, чем боль и радость, ничего нет скоротечнее, чем они.
Хохвальд склонил голову и задумался – не о постоянстве глубокого своего несчастья, ибо оно определило всю его жизнь, но внезапно ему пришла в голову мысль довериться этому простому францисканцу с умными и добрыми глазами.
– Я хотел бы рассказать вам одну историю, отец мой, – сказал он, быстро приняв решение. – Есть ли у вас время выслушать меня?
Настоятель бросил проницательный взгляд на, как ему подумалось, совершенно особенного гостя.
–
Вашу
историю, сын мой? – с расстановкой спросил он.
– Пусть будет так – мою, – ответил князь, помолчав. – Двадцать лет минуло с тех пор, как я рассказывал об этом – в исповедальне, господин настоятель, но сомнение осталось… Заноза в сердце не дает мне покоя, и сегодня все это так же свежо, как в первый день.
– Пойдем в храм? – после некоторого колебания уточнил францисканец.
– Нет, – ответил Хохвальд. – Я же говорил вам: я получил отпущение грехов на исповеди, хотя ничего не приукрашивал, не оставил без внимания ни один уголок моего сердца.
– Человеческое сердце так обманчиво, сын мой. Оно всегда ищет и находит что-то, скрашивающее его ошибки.
– Я ничего не приукрашивал – напротив, я описал все произошедшее более мрачными красками, чем было на самом деле. И не в этом смысле меня мучили сомнения в течение всех этих двадцати лет – тогда я был слишком потрясен, чтобы оказаться неискренним. Выслушаете меня?
Вместо ответа настоятель опустился на дерновую скамейку у подножия креста.
– Слушаю, – просто сказал он.
И Хохвальд рассказал то, что так долго держал в себе. Когда он закончил, то вздохнул с облегчением – ему это пошло на пользу. Настоятель не перебивал его ни единым звуком, однако, когда гость замолчал, поднялся и встал перед князем – его внимательный взгляд проникал, кажется, до самой глубины души, – положил руку ему на плечо.
– Можете вы поклясться на кресте, сын мой, что ваши помыслы были чисты, а слова произнесены без умысла?
Хохвальд шагнул ближе к кресту, перед которым они стояли, и возложил правую руку на него для клятвы.
– Клянусь на кресте – так и было, – проговорил он торжественно.
Тогда настоятель вновь положил руку на плечо своего гостя, и в глазах его блеснули слезы.
– Так ступай вниз, сын мой, – сказал он мягко. – Спускайся вниз, обратно в мир, где и есть твое место, и введи это прелестное дитя в свой дом, и воспой хвалу Господу, за то, что Он так все устроил и во время долгого твоего покаяния взрастил для тебя самое прекрасное и удивительное искупление.
Еще долго пробыл Хохвальд наверху, в монастырском саду, под кипарисами и лаврами, в серьезной беседе с настоятелем, и когда он наконец отправился назад, то вступил в город как человек, который боролся со своими сомнениями и преодолел их.
Но, несмотря на это, он не отправился сразу в дом Эрленштайнов, ибо после душевных потрясений этого дня нуждался в покое, чтобы восстановить душевное равновесие. И в этом лучше всего ему помогала мысль о необыкновенной своей удаче. Как же он был рад, что там, наверху, решил довериться настоятелю; как убедительно и чудесно успокоительно этот седой, удалившийся от мира монах, тем не менее столь глубоко заглянувший ему в душу, доказал, что его сомнения – не более чем мыльные пузыри, которые исчезают, тают в истинном свете веры! Теперь ему казалось почти удивительным, что когда-то он смотрел на это иначе…
Ночью князь обрел покой, которого так долго искал и никак не мог отыскать. Когда на следующее утро, так рано, как только позволял хороший тон, он позвонил в колокольчик у дверей палаццо Эрленштайнов и немедленно последовал по пятам за открывшим ему слугой, граф и обе его дочери – будем их и дальше так называть – были уже одеты к выходу и стояли в коридоре, так что церемонное сообщение Убальдо: «Il principe Tedesco»
[115]
[Немецкий князь (ит.).]
почти не было услышано – перед ними практически в тот же момент возникла крупная фигура Хохвальда.
– Приветствую, дорогой князь! Не пройти ли нам в мою комнату? – спросил граф Эрленштайн, которого сильно взволновало совершенно неожиданное появление Хохвальда.