Страница 41 из 129
– Господин граф, я имею честь просить у вас руки вашей дочери, графини Ирис, – сказал он торжественно, очевидно глубоко взволнованный.
Граф Эрленштайн недолго молча смотрел на своего гостя, затем опустился в свое кресло и закрыл лицо обеими руками, и в комнате стало так тихо, что тиканье часов на каминной полке звучало подобно ударам молота.
– Господин граф, как мне истолковать это ужасное молчание? – сдавленным голосом князь прервал тишину, становившуюся невыносимой, – тягостную, предвещающую беду.
Тогда Эрленштайн убрал руки от лица, выражавшего глубочайшую душевную муку, и дрожащими пальцами вытер со лба капельки холодного пота.
– Я считаю, Ирис счастливица, раз она завоевала ваше сердце, – наконец с усилием заговорил он. – Но прежде чем я позволю себе радоваться счастью любимого ребенка, честь вынуждает меня сделать вам одно признание, доверить, в свою очередь, вашей чести большую тайну…
Князь кивнул в знак согласия, не прибавив ни слова. Но почему атмосфера в комнате внезапно стала такой тяжелой, такой удушающей, почему вдруг у него зашумело в ушах, а перед глазами замерцало красное, словно кровь?..
– Ирис не моя дочь, – голос графа Эрленштайна прозвучал приглушенно.
– Не ваша дочь? – повторил Хохвальд механически.
– По плоти – не моя, но все же она мое дитя в духе и в сердце, – продолжил граф Эрленштайн еще тише. – Хотели бы вы узнать, кто она?
– Да. Имею на это полное право, – прозвучал напряженный ответ.
– Ирис – дочь моей сестры Марии фон Равенсберг.
Тут князь Хохвальд так судорожно схватился рукой за спинку стула, что тот опрокинулся. Затем он на миг прижал руку к глазам, как при головокружении, и прислонился к стене, бледный, с пустым взором, вмиг постаревший на десять лет…
Оба мужчины долго молчали. Наконец первым заговорил граф.
– Мы взяли к себе ребенка – Марию Розу Ирис, – как только… когда ее мать покинула дом, – начал он тихо, будто потерявшись в воспоминаниях, – и поскольку сложно было даже вообразить, каким испытаниям это бедное дитя подвергнется в мире, если будет носить на себе каинов знак, я решился воззвать к милосердию короля. С полного согласия всемилостивейшего господина мы совершили обман во благо, призванный уберечь юное человеческое существо от бед и горестей… Мы распространили слух о смерти маленькой и слабой Марии Розы фон Равенсберг и дали ей воскреснуть под третьим крестным именем Ирис в качестве близняшки нашей собственной единственной дочери Зигрид. Уединенная жизнь в Каире очень упростила задачу – там она считалась нашей старшенькой, а на итальянском побережье, где мы потом много лет жили в полном уединении, старшая и младшая стали парой близнецов. Они обе ничего другого не знают, обе честно и поровну получали нашу любовь. Вот так Ирис и расцвела в солнечном свете, вдали от ужасных теней ее происхождения, и моя единственная ежедневная молитва – чтобы она никогда не узнала, чье она дитя. Но честь обязывает меня открыть всю правду мужчине, который ищет ее руки и кажется мне гарантом ее счастья.
Князь Хохвальд склонил голову в знак согласия.
– Извините меня, – сказал он, не без усилия совладав с собой, – удар был столь внезапным, столь неожиданным… Одному Богу известно, в какой момент Он нас, сильных в миру, повергнет на землю.
– Да, это так, – серьезным тоном ответил граф и нерешительно спросил: – А… а Ирис знает?..
– Со вчерашнего дня… На вилле Поджо, – ответил Хохвальд со стоном. – Она обещала разделить со мной жизнь, осветить ее солнечным светом…
Он не мог дольше говорить.
– Бедная малышка Ирис, – сказал граф Эрленштайн тихо. – Бедный цветок, который обречен на увядание едва расцветшим. Она, конечно же, возможно, не погибнет от этого сразу, но и не преодолеет никогда. Она теперь так же глубоко, как… как ее отец. Бедная малышка Ирис!
Князь Хохвальд поднял обе руки, словно защищаясь от терзающих его слов, словно не желая больше их слышать.
– Позвольте мне уйти, граф, и пережить это в одиночестве, – попросил он. – Мне нужно прийти в себя…
– Да, идите, – сказал Эрленштайн, вставая. – Не стоит об этом и говорить. Ирис придется это как-нибудь перенести…
После краткого рукопожатия Хохвальд удалился и оставил графа наедине с мучительными размышлениями.
«И в нем я обманулся, – с горечью подумал он, глядя вслед князю. – Мне казалось, он сильнее, что он свободен от предрассудков… И тверже в своих чувствах. Но, с другой стороны, имею ли я право требовать всего этого для моего бедного солнышка, могу ли вообще осмелиться думать, что мужчина, дворянин, внесет в свою безупречную родословную герб, заклейменный палачом, и имя, отмеченное каиновым знаком? Нет, я несправедлив к нему: перед его глазами, как черный призрак, возникла теория наследования, от которой он не должен и не может уберегать свое потомство. Бедная малышка Ирис! Что я ей скажу, если она спросит?..»
Граф Эрленштайн и правда был несправедлив к князю Хохвальду. Того на мгновение сбило с ног не имя Равенсберг и не теория наследственности, это были мысли, воспоминания совсем иного рода, и они терзали его ужаснее и болезненнее, чем коршун прикованного Прометея. Быть одному, одному, бежать прочь от шума большого города – к этому он стремился прежде всего. Но куда? Где это возможно? Тут он вспомнил про обитель францисканцев, в горах, во Фьезоле, – в монастырскую рощу редко забредают чужаки. Он сел в экипаж и велел везти его прочь, и не заметил ничего из превосходных видов на долину, на горы и город, которые извилистая дорога в изобилии предлагала глазу, и был рад, когда экипаж достиг террасы и там остановился. Князь Хохвальд приказал кучеру распрячь лошадей и дожидаться его; потом поднялся еще выше и вздохнул полной грудью, только когда ворота монастыря распахнулись перед ним и брат-привратник с дружелюбной улыбкой пропустил его внутрь.
День был теплым, но в роще, где росли лавры и кипарисы, царила прохлада, и витавший здесь дух глубочайшей меланхолии облегчил страдания князя, однако его душу снова охватила безымянная боль. Он опустился на свое любимое место у подножия креста и прижался к мшистой земле лицом, чтобы удержать рвавшийся из груди вопль.