Страница 40 из 129
Однако и этот день, как и все предыдущие, склонился к закату, и солнце село раньше, чем общество снова оказалось у входа в парк, где давно уже поджидали экипажи… Мадам Кризопрас хотела было ввести прежнюю рассадку, но натолкнулась на сопротивление: каждый желал ехать прямо к себе, а при прежнем размещении всем пришлось бы вновь меняться местами, достигнув пьяцца Кавур. Однако ей удалось настоять, что Борис должен занять место в одном экипаже с княгиней и мисс Грант, тогда как с ней самой поехали князь и кавалер. В самой глубине своего сердца мадам Кризопрас не сильно расстроилась бы, если б кавалер слегка потеплел по отношению к Саше, пусть даже и в расчете на ее состояние. «Лучше такой нищий лаццарони
[114]
[Лаццарони – презрительное название низшего класса в Южной Италии, особенно в Неаполе.]
, чем совсем никого», – рассуждала она скорее практично, нежели с любовью.
После захода солнца резко похолодало и быстро стемнело, насколько вообще опаловые сумерки тосканской весны можно назвать темными. Однако резкое изменение температуры все же не вызывало таких опасений, как белый призрачный туман, поднимавшийся с лугов и причудливо паривший, перетекая то туда, то сюда, как призрачное воинство. И в то время, когда в экипажах у мадам Кризопрас и княгини Укачиной беседа велась бодро и почти без пауз, у Эрленштайнов было совсем тихо. Граф сидел задумчивый и погруженный в себя, Зигрид откинула разболевшуюся голову на подушку, а напротив них расположилась Ирис, довольная, что может погрузиться в блаженные мечты, – только сейчас она по-настоящему осознала пришедшее к ней юное счастье; ее прелестное лицо светилось и казалось прямо-таки ангельским.
Дома граф Эрленштайн тут же удалился к себе, так как, по-видимому, очень устал, и попросил только что-нибудь перекусить. Зигрид тоже тотчас поднялась, ничего не захватив, в свою спальню, а Ирис пару часов помечтала одна в своей уютной девичьей комнатке. Потом она тоже отправилась наверх – тихо, очень тихо, чтобы не разбудить Зигрид, и как же она была испугана, застав сестру в свой спальне, бледную и с тем же мрачным, почти ненавидящим взором, как и предыдущей ночью.
– Наконец-то! – сказала она, вставая. – Я уж боялась, что ты и вовсе не явишься.
– А я думала, ты давно спишь.
Зигрид подняла руку, как будто желая отсечь все дальнейшие слова, и подошла к Ирис близко, так близко, что та почувствовала ее тяжелое дыхание на своем лице.
– Тебе нечего мне сказать? – спросила она тихо и настороженно.
Но Ирис с содроганием подумала о прошлой ночи.
– Нечего, – ответила она.
Тогда Зигрид резко отвернулась и без «доброй ночи» отправилась к себе. Ирис же тихонько задвинула защелку на двери между их комнатами, замкнула другую дверь, которая вела в коридор, и только тогда смогла вздохнуть свободно и опустилась на кровать, словно освободившись от неопределенного, но невыносимого страха.
На следующее утро от Саши принесли записку: она предлагала сестрам Эрленштайн съездить с ней в Сан-Марко, чтобы увидеть фрески Беато Анджелико. Борис был занят покупкой лошадей с мисс Грант – об этом Саша предусмотрительно их уведомила. Ирис, сославшись на головную боль, попросила разрешения остаться дома, – в действительности она была не в состоянии сегодня наслаждаться шедеврами благочестивого монаха, сегодня, когда через несколько часов все должно было решиться! Зигрид же приняла Сашино приглашение, хотя ее не слишком занимало искусство старых флорентийцев… Возможно, ее вдохновила Сашина приписка-постскриптум, которую она скрыла от сестры: «Надеюсь, нам составит компанию дядя Хохвальд». Около десяти часов Зигрид покинула дом, чтобы отправиться к вилле Кризопрасов, а Ирис взяла скрипку и пошла наверх, чтобы не потревожить музыкой отца.
Пока она водила смычком по струнам, биение ее сердца улеглось, и на нее вновь снизошел истинный покой. Смычок, как всегда, охотно следовал за ее мечтами и мыслями и воплощал их в дрожащих золотых звуках, отражая движение ее чистой души, ее только что проснувшегося юного сердца в милых, простых, целомудренных образах. И в этом громком и красноречивом, но только ей понятном диалоге она утратила счет времени, так что даже не заметила, как оно – в других случаях тяжелое на крыло – скользило на волнах звука. Зачем ей волноваться? Разве не прекраснейший мужчина ищет ее руки? Разве не будет ее отец горд, что его маленькая дочь, его солнышко стала желанной для
такого
человека?
Она счастливо улыбнулась этой чудесной уверенности, и ее скрипка выдала торжественный победный марш.
Тут дверь открылась и вошла Зигрид.
– Как, уже вернулась? – удивилась Ирис.
– Уже час дня, – сухо ответила сестра.
– Час! – Ирис провела рукой по лбу: это она так замечталась со своей любимой музыкой?
– Я слышала внизу, будто здесь побывал князь Хохвальд, – легко заметила Зигрид, и удивление в глазах Ирис при этих словах подтвердило то, о чем уже доложил ей Убальдо: сестра этого посещения не заметила и ничего о нем не знала.
Ирис, растерявшаяся и удивленная, убрала скрипку в футляр и пригладила волосы – он был здесь, и отец не послал за ней?
Во время последовавшего далее pranzo граф Эрленштайн был тих, погружен в себя и оставался таким и позже, когда вышел с дочерями прогуляться. Наблюдательной Зигрид показалось лишь, что он часто и с бесконечным сочувствием смотрит на Ирис – бледную и, кажется, готовую разрыдаться, что вряд ли, впрочем, стало причиной для такой необычайной отцовской нежности. Но ни Зигрид, ни ее сестра, ни сам граф не задавали вопросов – просто нечто плавало над маленьким семейным кругом, как грозовые облака, и никто из троих не знал, уплывут они прочь или шторм все же разразится. Так прошел этот день, прошла и еще одна длинная тревожная ночь…
* * *
Зигрид получила правильные сведения – графу Эрленштайну доложили о визите князя Хохвальда около двенадцати часов, и тот с радостью принял дорогого и почитаемого соотечественника, завел речь о вчерашней поездке. Но Хохвальд не поддержал этот разговор.
– Господин граф, – начал он, – сегодня меня привело к вам серьезное дело, столь серьезное, что от этого зависит счастье моей жизни.
– Вы в наивысшей степени заинтриговали меня, дорогой Хохвальд, – произнес граф удивленно, предлагая тем временем гостю расположиться в кресле в той нише у окна, где он сам сидел за чтением. Но князь не стал садиться – остался на ногах, взявшись руками за спинку стоящего рядом стула.