Белые розы Равенсберга

Но тот не слышал: его взгляд остановился на Ирис, которая прислонилась к перилам лестницы, – бледная, с расширившимися глазами и бешено колотящимся сердцем… Казалось, она вот-вот потеряет сознание. Тогда он подошел к ней, обнял, и головка ее нежно опустилась ему на грудь – так баюкают больную птичку, и теперь оказался он с ней перед графом.

– Так что, вы не против? Отдадите Ирис за меня? – спросил он в свойственной только ему, теплой и обходительной манере.

Граф глубоко-глубоко заглянул ему в глаза, открытые честные глаза, отражение его натуры.

– Марсель, сын моего сердца, сделай ее счастливой, очень счастливой, – сказал граф, тронутый до глубины души.

И теперь они действительно вновь вошли в комнату графа, в которой Хохвальд, вздохнув, осмотрелся. «Сегодня все иначе, чем вчера», – подумал он, глядя на нишу у окна, в которой вчера принял удар, который считал самым тяжелым ударом судьбы. А теперь тот обернулся истинным благословением!

Когда князь выпустил Ирис из объятий, она без слов прильнула к груди того, кого всю жизнь считала отцом, кого любила как отца.

– Это очень-очень неблагодарно с моей стороны, что я

его

так полюбила, а тебя хочу покинуть? – шепнула она ему со слезами счастья на глазах.

Граф Эрленштайн ласково провел по ее светлым волосам, с которых она сняла надетую было шляпку.

– Ты следуешь зову природы и предвечному призванию, мое солнышко, – промолвил он ласково. – И я счастлив: и оттого, что ты сделала наилучший выбор, и оттого, что сама счастлива!

Тут Ирис еще раз обхватила шею графа и поцеловала склоненную к ней щеку, а затем подлетела к Зигрид, которая молча и неподвижно стояла около двери, как автомат, который кто-то забыл завести.

– О Зигрид, меня переполняет счастье! – сказала она тихо, обнимая сестру. – И потому не сердись на меня, что я не поговорила с тобой раньше, ничего тебе не доверила. Ты же видишь, я не смогла бы и слова вымолвить, пока это была не только моя тайна!

– Поздравляю, – ответила Зигрид громко, как машина. – Поздравляю, – повторила она, протягивая руку князю, – сквозь перчатку ощущался ледяной холод. И в третий раз она произнесла: – Поздравляю, – когда поцеловала щеку отца, который сердечно ее обнял.

– Теперь мы останемся одни, Зигрид! Едва ли теперь придется всерьез заниматься хозяйством, – пошутил он. – Одни, до той поры, пока ты не последуешь доброму примеру сестры!

Но Зигрид на это сказала только еще раз «Поздравляю» все тем же автоматическим, лишенным выражения голосом и потом вышла из комнаты – спокойно, медленно, почти улыбаясь…

– Папа, Зигрид определенно больна! – воскликнула Ирис обеспокоенно. – Она уже несколько дней такая странная – никогда такой не была!

– О Ирис! Ты тоже была очень бледной, когда я только пришел, – сказал Хохвальд.

Но сейчас прелестное личико, напротив, победоносно заливал яркий румянец.

– Это оттого, что две ночи подряд мне снились такие страшные сны и потому… потому что я узнала, что ты был вчера здесь и ушел, – призналась она, запнувшись. – И папа смотрел на меня с такой жалостью, так почти печально… И… и я думала, что счастью моему не бывать, что ты ушел и больше не вернешься! Но мне не хватило духу спросить, я боялась, вдруг это окажется правдой…

Тут Хохвальд с графом обменялись взглядами, которым последний ясно сказал: «Хвала Господу, что она не спросила, – что бы я мог ответить?», а потом Эрленштайн покинул комнату, чтобы помолвленные могли немного побыть наедине…

Зигрид же спустилась по лестнице и вышла на улицу: у нее не было никакого плана, она не преследовала никакой цели, ей просто требовалось выйти вон, ибо каменные стены старого дворца заговорщиков, казалось, грозили обрушиться на нее. Свернув на виа дель Проконсоло, она зашагала очень медленно, почти торжественно, пока не оказалась перед Барджелло

[116]

[Барджелло – старейшее общественное здание Флоренции, дворец и национальный музей.]

, где у входа в здание остановилась карета. Не окликает ли кто-то «Зигрид»? Ради бога, никаких знакомых, не сейчас! Дверь Бадиа – церкви Флорентийского аббатства

[117]

[Флорентийское аббатство, Бадиа Фьорентина – монастырь и церковь, основанные в X веке.]

, напротив Барджелло, была открыта – пара торопливых быстрых шагов, и Зигрид скрылась за ней. Теперь она стояла в старом монастырском храме, все еще едва дыша и не понимая, куда обратиться. У высокого алтаря читалась последняя тихая поздняя месса этого утра, и лишь несколько верующих тут и там преклоняли колена на скамьях с плетеными сиденьями. В воздухе все еще плыл тяжелый аромат ладана, и солнце ярко светило сквозь стекла, – и тут Зигрид увидела открытую слева капеллу, которая казалась пустой, и пошла туда; там действительно никого не было, и девушка опустилась на резной молельный стул в полутемном углу и уперлась раскаленным лбом в ладони…

Над ней, на алтарной картине кисти Филиппино Липпи, прелестнейшая Мадонна улыбалась восторженному св. Бернарду, которому она явилось как небесное видение, но Зигрид не заметила этого чудесного четырехсотлетнего шедевра, гордости Бадиа, она не способна оказалась воспринять божественный покой, который здесь царил и ткался, она не слышала и колокольчика служки у главного алтаря, что знаменовало начало Серафимской песни

[118]

[«Серафимская песнь», или «Санктус» (Sanctus) – христианский литургический гимн, исполняется в церквах как Востока, так и Запада.]

, – а ощущала лишь пульсацию в висках и биение собственного сердца, и, вместо того чтобы собраться в благоговении, ее мысли кружили в дикой, исступленной нечестивой пляске…

Внезапно она почувствовала, как все они отступили, как ее члены отяжелели, и странное безволие овладело ею. Ей казалось, что она должна поймать ускользающие мысли и удержать их, но они уплывали все дальше, дальше, в необозримую даль… Тут она собрала в кулак остатки силы воли и подняла голову, чтобы… натолкнуться на пристальный, лишь на ней сосредоточенный взгляд кавалера Спини – он стоял у двери капеллы и не сводил с нее глаз.

Капелла, казалось, закружилась вокруг Зигрид в бешеном хороводе – она вытянула руки, пытаясь удержаться… напрасно… почувствовала, что падает. Но еще до того, как она упала, кавалер подхватил ее и поднес ей нюхательную соль. Это мгновенно привело Зигрид в чувство, но, все еще дрожа, она скорчилась на подставке для коленопреклонения молельной скамьи: лицо растерянное, взгляд, странно мутный, направлен прямо перед собой.