Белые розы Равенсберга

– Ах, – сказал он почти печально, – ты же еще не можешь этого знать. Всходы появятся только в тихие часы раздумий. Но я хочу уничтожить их в зародыше. Любимая! Достаточно ли ты сильна, чтобы совершить со мной один переход, который избавит тебя от сомнений раз и навсегда? Пора тебе проделать этот путь. Я надеялся, что нам – мне и тебе – удастся обойтись без этого, но что такое человеческая надежда перед мирским злом, перед завистью низких душ? Идем со мной, Ирис, – время пришло. Хочешь захватить эти розы? Возможно… нет, наверняка ты будешь рада, что взяла их с собой.

Молча, ощущая в тоне Марселя необычную торжественность, Ирис взяла стоящий на боковом столе букет великолепных роз «ля франс»

[282]

[Розы сорта «ля франс» (La France) были выведены французским селекционером Жан-Батистом Андре Гийо в 1867 году.]

и еще крепче сжала руку Хохвальда.

– Ты тоже можешь пойти, Зигрид, – обернувшись, просто сказал он.

Но та, охваченная смутным страхом, колебалась.

– Куда мы идем? – спросила она с вызовом.

– Туда, где горит красный свет Хохвальда, – последовал ответ, и Зигрид, содрогнувшись, все же последовала за парой, словно притянутая магнитом.

* * *

И когда дверь в холле под турецким ковром снова закрылась за ними, та самая дверь, через которую Спини в штормовую ночь тайком пробрался в необитаемое, противостоящее стихии крыло замка на старых морских укреплениях Хохвальда, когда они спустились вниз по выщербленным ступеням узкой спиральной лестницы и вошли в похожую на коридор комнату с бойницами и остатками старых сторожевых постов, Ирис сказала тихо, как в церкви:

– Мне снилось это, Марсель! Как часто женщина в черном, с увядшими розами и с длинными светлыми волосами в руках, вела меня сюда, куда наяву моя нога до сих пор не ступала. Каждая вещь здесь, каждый уголок знаком мне по сновидениям…

– Вероятно, она нуждается в твоей молитве, – проговорил Хохвальд так же тихо. – Богу известно, что я так долго скрывал это только ради тебя.

Удивленная Ирис следовала за супругом, за ними отчасти с неохотой, отчасти с любопытством шагала Зигрид. Лишь скудный свет проникал в это пространство, которое раньше, вероятно, даже днем освещалось факелами – об этом свидетельствовали железные крепления для них на побеленных стенах. Однако в этот час – шестой пополудни – морской фасад замка был полностью залит солнечным светом, который сквозь скошенные бойницы широкими полосами падал на каменный пол, так что полумрак пустынной, похожей на подвал комнаты плыл в ореоле золотистого, сказочного свечения.

У стенного шкафа, где Ратайчак, к неудовольствию Спини, бесследно исчез в ту грозовую ночь, князь Хохвальд остановился.

– Чувствуешь ли ты в себе достаточно сил, Ирис?

– У тебя, с тобой – конечно, – последовал быстрый и радостный ответ, хотя что-то необъяснимо теснило ее грудь.

– Я задаю этот вопрос не просто так, Ирис. Ибо я веду тебя в усыпальницу.

Легкий холодок пробежал по ее членам, она еще крепче обхватила его руку и ответила с той незыблемой убежденностью, которая служит залогом счастья:

– Куда бы ты меня ни вел, это хорошо.

Зигрид скривила губы в улыбке, которая должна была показаться издевательской.

– Зачем и мне туда идти? – спросила она. – Какое мне дело до склепов Хохвальда? Я вообще никогда не испытывала знаменитой сладко-жуткой tendre

[283]

[Тяги (фр.).]

к могилам. И вообще мне кажется, что мое присутствие здесь излишне.

Хохвальд, который начал вынимать из стенного шкафа полки, обернулся.

– Возвращайся. Но не исключено, когда образ из Саиса

[284]

[Речь идет о женском образе под вуалью, о так называемой саисской богине или Изиде. В немецкой культуре этот образ нашел свое отражение, в частности, в стихах Шиллера. В статье «О возвышенном» (1793) он писал от имени безликой богини: «Я есмь все, что есть, что было и что будет. Ни один смертный не поднимал мою завесу».]

откроется перед тобой, быть может, ты научишься думать иначе об… об известных вещах. К тому же здесь ты получишь разгадку таинственного красного света Хохвальда, который настолько занимал тебя и твоего душевного друга Спини, что вы даже злоупотребили правами гостей. Как бы то ни было, здесь, на этом пороге, я требую от тебя спокойствия. Не можешь совладать с собой и придержать язык – отправляйся назад.

Зигрид вспыхнула и, подойдя на пару шагов, набрала в легкие воздуха и открыла рот.

– Тихо! – потребовал Хохвальд так серьезно и властно, что она сомкнула губы, не издав и звука.

Теперь он просто раздвинул створки, образующие заднюю стенку шкафа, – стала видна низкая железная дверца. Шкаф был древним, и казалось, его установили лишь для того, чтобы замаскировать вход в комнату, которая в давние военные времена, вероятно, служила сокровищницей.

Хохвальд твердо потянул Ирис за руку, она шагнула внутрь широкого шкафа, и муж открыл железную дверь. Таинственный красный свет мерцал в центре солнечного луча, проникшего внутрь через особенно широкое слуховое окно; через него в комнату поступал свет и теплый поток воздуха. Так называемая вечная лампа из серебра, со вставками рубинового стекла, свисала на цепях со сводчатого потолка над узким маленьким алтарем. Алтарь был увенчан старинным, чудесным образом Мадонны на золотом фоне: она мягко и снисходительно улыбалась, а Младенец раскинул маленькие ручки в стороны, словно хотел прижать к своему сердцу – сердцу Спасителя – весь мир. С одной стороны от алтаря стоял резной молельный стул, с другой – на специальной опоре висело священническое облачение, необходимое в католической церкви для служения панихиды, и в центре узкого, тесного пространства с каменными стенами и грубыми неровными плитами пола располагалось нечто, похожее на гроб, укрытый драгоценным черным бархатным покровом. На алтаре стояла ваза со свежими цветами.

– Марсель… – задержавшись в дверях, прошептала Ирис. – Марсель, куда ты привел меня? Кто покоится здесь? Кто украсил эту комнату, быть может, прямо сегодня, ведь здесь стоят свежие розы и…