Белые розы Равенсберга

– Ты все еще сомневаешься во мне? – спросил он с любовью.

– Нет, – заверила она. – Вовсе нет. Когда я вижу твою любовь ко мне, мне даже тяжело упрекать себя, что я позорное пятно на твоей родословной.

– О Ирис! Это было бы жестоким и нехристианским взглядом на вещи!

Она ответила ему благодарным взглядом.

– Откуда ты узнал? – спросила она потом. – Ты нашел письмо или Зигрид тебе рассказала?

– Письмо я нашел, Ирис, но в нем не было ничего нового для меня…

– Марсель… Так ты знал?.. – перебила она его, задохнувшись.

– Конечно, любимая, я узнал это еще до того, как ты стала моей невестой. Или ты думаешь, твой приемный отец, при его-то честности, мог скрыть от меня

это?

– И несмотря на это, Марсель, ты женился на мне?

– Конечно, любимая! Я любил тебя, как люблю и сейчас, и буду любить даже за гробовой доской, – сказал он просто.

Ирис глубоко-глубоко вздохнула и раскрыла объятия.

– Это спасение! – воскликнула она среди хлынувших потоком слез.

* * *

Часом позже князь Хохвальд привел жену в свой прохладный кабинет, выходивший окнами на северо-запад и в жаркие солнечные дни служивший ему buen retiro. Ирис воспрянула духом и телом – любовь оказалась сильнее болезни духа, а тело охотно приняло то, что укрепляло его психически. Конечно, сказал себе Марсель Хохвальд, Ирис понадобится еще долгое время, чтобы полностью оправиться от душевного потрясения последних тридцати шести часов, но самые глубокие раны время уже исцелило.

Чтобы заняться делами и все же не оставлять Ирис в одиночестве, он привел ее в свой кабинет и удобно устроил в глубоком кресле, к которому придвинул низкую этажерку. Под голову ей он подложил прохладную кожаную подушку, на коричневом фоне которой чудесно обрисовывалась ее прелестная светлая головка.

Сидя за письменным столом, он просматривал письма, пришедшие за время его отсутствия. Дело, однако, шло медленно, так как он снова и снова подходил к Ирис, убирал волосы с ее белого лба, гладил или брал в свою руку ее изящные, безвольно лежащие на коленях ладони. И когда он вновь сделал это, то почувствовал в них легкую дрожь.

– Что с тобой, любимая? – озабоченно спросил он.

– Голос опять приближается, – шепнула она.

– Я же с тобой, – поддержал он ее – так говорят с больными или с маленькими детьми.

Она крепче схватилась за его руку:

– Так со мной ничего не случится.

В тот же миг в дверь, ведущую из библиотеки, тихо постучали, и в комнату вошла Зигрид.

– Я слышала, что Ирис встала, – проговорила она, подходя ближе. – Стало ей получше? Как ее мигрень?

Хохвальд с сомнением взглянул на невестку – она не знает, что произошло? Однако ее черты ничего не выдавали: несмотря на жару, они не были разгоряченными, а оставались холодными и алебастрово-белыми. Конечно, профессор и Ратайчак ничего не рассказали, а горничная могла поделиться с ней лишь предположениями.

– Ирис получше, но она нуждается в отдыхе и заботе, – сказал он, не приглашая ее.

– Хорошо, это мы можем обеспечить, – сказала Зигрид, задержавшись там, где она стояла. Ирис же слегка приподнялась из своего удобного положения.

– О, я хотела бы вставить словечко, – попросила она, умоляюще сжимая руку своего супруга. – Зигрид… Марсель знал, кем были мои родители, еще до того, как мы обручились. Твой отец сказал ему.

– Тихо, Ирис, тихо, – откликнулся Хохвальд. – Зигрид давным-давно об этом знает.

Тут Ирис вскочила и теперь стояла там – кровь бросилась ей в лицо, глаза горели.

– Зигрид! – крикнула она, дрожа от возмущения. – Зигрид, как это возможно, что… Ты знала и ничего мне не сказала? Позволила мне думать, что Марсель все еще считает меня твоей сестрой? Знала, что это не так, и позволила мне страдать оттого, что это открытие неминуемо поразит и ранит его?.. О!

И вне себя, избавившись от своей долготерпеливой сестринской снисходительности, Ирис бросилась на грудь своего супруга.

Зигрид посмотрела на нее с угрозой.

– Не припомню, чтобы ты об этом спрашивала, – обронила она, пожав плечами.

– Спрашивала! – повторила Ирис раздраженно. – Даже если бы ты презирала и ненавидела меня, во имя той любви, которой твои родители озарили мою юность, ты могла бы сказать мне это и без вопросов. Ты избавила бы меня от стольких мучений!..

– Не вижу разницы, – хрипло возразила Зигрид. – Положение дел от этого не меняется.

– А вот и нет! – воскликнула Ирис, еще теснее прижимаясь к мужу. – Как ты смеешь такое говорить? Это открытие, что я дочь той… той несчастной сестры твоего отца, далось бы мне вполовину не так тяжко, если бы ты сказала мне, что Марсель женился на мне, зная все это и без всяких колебаний!

Зигрид злобно блеснула глазами. Она понимала: для того чтобы достичь цели, лучше промолчать, переломить себя, но темперамент взял верх над здравым смыслом, и ее прорвало.

– Без всяких колебаний, действительно? – спросила она язвительно. – Что ж, твоему герою, Ирис, вероятно, придется спуститься на

одну

ступеньку со своего пьедестала, если вдруг он припомнит, что обручиться с тобой он вернулся лишь через двадцать четыре часа после того, как мой отец поговорил с ним о тебе. Конечно, он всего лишь сутки колебался, позволяет ли

его честь

взять в жены дочь обезглавленной преступницы, или стоит отозвать свое предложение и оставить тебя с носом. Но Марселю хватило смелости, он пошел на этот риск – это я охотно признаю… И к тому же для мира ты всегда пряталась за нашим добрым именем! – Ненависть полыхнула из глаз Зигрид, когда она выкрикнула все это, – она не могла больше сдерживаться, не могла совладать со своей страстью.

Марсель Хохвальд крепче прижал к груди белокурую головку жены.

– Ты права, Зигрид, – произнес он абсолютно спокойно, – я действительно колебался двадцать четыре часа, прежде чем вернуться и принять Ирис как невесту из рук твоего отца. Это были трудные двадцать четыре часа. Но причина моих сомнений вовсе не та, которую ты мне приписываешь.

– Кого заботят причины, когда речь идет о делах? – воскликнула Зигрид в безумной ярости, так как ей приходилось смотреть на Ирис в его объятиях.

– Неужели сомнение посеяно в твоем сердце, любимая? – спросил Марсель, склоняясь к Ирис.

Она отрицательно помотала головой.